Другое время

Примерно неделю они проводили в море, плюс-минус пара дней, а потом возвращались на сушу, в небольшой домик на побережье — пополнить запасы, помыться по-человечески. Стэнли всячески релаксировал после спартанских условий, разбавленных постоянной качкой, а Форд обычно с головой уходил в анализ собранных данных. Неохотно отрываясь среди ночи от мягкой, устойчиво расположенной в пространстве кровати, Стэнли иногда — хотя что там, с завидной регулярностью — обнаруживал Стэнфорда спящим или по-прежнему неумолимо бодрствующим на законном рабочем месте. Вне зависимости от кондиции брата, Стэн отправлял его спать, усмехаясь под нос недовольно ворчащему при этом упрямому гению. Бывало, конечно, что и Форд ложился — шутка ли, — как подобает нормальным людям, но так или иначе именно он утром стаскивал близнеца с постели, лучащийся готовностью жить. Разминка, пробежка, зарядка в бодрящей россыпи студёного бриза под небом, окроплённым холодно-алым рассветом, и мотивом говорливого прибоя. Настала новая жизнь. Жизнь, которая течёт сама по себе, без каких-то грандиозных на грани недостижимости планов, без того, что червоточиной сожалений изводит изнутри. И это… не так уж плохо, как мог судить Стэнли. Немного пусто и подозрительно спокойно, но казалось, что к этому вполне можно привыкнуть. По крайней мере, в такой жизни он уже не был один, и вместо неутолимой язвы, глодавшей на протяжении тридцати лет, и ещё десятка до кучи, внутри теперь царило умиротворение. Тот давний долг перед самим собой, что стал единственным верным спутником жизни, — утолённый — отныне оставил. И чёрт бы с ним, как и с неверными! Вот только нужно обманывать себя, мастерски и бесстыдно, чтобы не видеть: всё стало совсем другим. Форд стал другим: другой запах, другое тело, другой голос, совсем другой взгляд. Ещё недавно это вызывало оторопь — этот взгляд, серьёзный, почти суровый, будто сознательно рождённый для того, чтобы заставить оробеть. Не менее сознательная, пробуждалась в ответ на него во всём естестве Стэна защитная агрессия. А наравне с тем, в тишине и уединении, одолевали гнетущие мысли о том, что в собственном близнеце, человеке, глядя в лицо которого, ждёшь увидеть своё отражение, ты видишь кого-то совершенно чужого. Глядя на Форда сейчас, Стэн всё ещё видел другого человека, однако теперь звучало и то, что обмануть нельзя, но в чём Стэнли посмел не так давно серьёзно усомниться, — необъяснимое, неуловимое, несознательное чувство родной крови. Эти смешные в своей обманчивости различия пробудили живой интерес, и его тянуло к брату непреодолимо — убедиться в правоте неписаного фундаментального закона, опытным путём побороть боязнь неизведанного. — Стэнли, ты знаешь порядок. Давай, шагай уже в душ. У меня нет желания потом дожидаться тебя, выбиваясь из графика, — наконец произнёс Стэнфорд, так и не преуспев в том, чтобы парой выразительных взглядов заставить прилипшего к дверному косяку брата сдвинуться с места. Почему-то — Стэн и сам не до конца понимал почему — где-то там, в глуби сознания, каждый раз, когда он слышал своё полное имя, он придавал этому особенное значение. Может, дело просто было в том, что тридцать лет он бессменно носил имя Стэнфорда Пайнса? Или, может, это просто игры памяти, недовольной всё ещё оставшимися, дискомфортными, как мелкая капля дождя на линзах очков, белыми пятнами? Вновь не удостоенный ответной реакции, Форд обернулся к входу. — Ну и что же ты уставился на меня? — Насмотреться не могу, — честно, даже к собственному удивлению, отозвался Стэн. Глаза брата на мгновение оттенились растерянностью, но он картинно поморщился с усмешкой на губах. — Фу, Стэн, что за нарциссизм? Нарциссизм? Да кто его знает… Стэн отлепился от косяка и, хрустя шеей, пошёл к противоположной двери. С Фордом всё вдруг переменилось. Упёртый, целенаправленный, вовсе не такой «другой», каким пугающе казался доселе, он готов идти к своей цели и ведь даже не удосужится обойти гору, если там по дороге есть шанс найти какую-нибудь редкую травку или зверюшку. Когда Форд горел своей идеей, ничто не могло сбить его с пути, даже здравый смысл. Когда Форд был погружён в работу, Стэнли приходилось следом за ним погружаться в этот мир с законами, которые чтит пешком пересёкший бесчисленное множество измерений учёный. И первое, что пришлось с негодованием узнать Стэну, — там не работает «стариковская сила». Напускная глухота, форсированный кашель, вполне реальный риск потянуть спину или схлопотать приступ радикулита? Если реально заинтересован в том, чтобы дальше себе припеваючи жить, а не пойти на корм какому-нибудь осатаневшему спруту, то придётся забыть о самовольных поблажках и действовать что есть силы. И это… не так уж плохо, если подумать. Не так уж и плохо то, что потом двенадцать сильных пальцев делают осторожный, почти трепетный массаж или заботливо втирают в скрипящую поясницу разогревающую мазь, что под виноватый бубнёж укутывают в шерстяной плед, что несмело накрывают ладонь, что невзначай касаются щеки и вплетаются в волосы. Стэн был убеждён, что за это он платит отнюдь не запредельную цену, терпеливо уча законы другого, наверное, лучшего мира. — Ты глянь, а! Я с такой жизнью опатлею, прямо как ты! — возмутился Стэн, натягивая пальцами прядь седой чёлки, преодолевшей рубеж бровей и мокро свисающей на глаза. Форд мельком бросил на него взгляд, и полуулыбка спряталась в уголках его губ. — Спасибо, Шестёрочник, наше путешествие позволило мне скинуть пару-тройку лишних кило, и теперь я хотя бы могу видеть свои стопы, — комично подражая голосу брата, прокряхтел он. — Ну что ты, Стэнли, при чём тут я, это всего лишь рациональное соотношение физической нагрузки и потребляемых калорий, — почти пропел он в ответ самому себе и притих, сосредоточенно кусая колпачок ручки. — Вот же язва! — фыркнул Стэн, мимоходом, не обиженно, скорее показушно, легонько толкнув брата ладонью в затылок, а тот только старательно удерживал непрошенный смех, едва подрагивая плечами. И всё-таки по пути к шкафу Стэнли, не в силах побороть любопытства, склонил голову, оценивая объёмы полускрытого полотенцем живота. Подтянулся, очень может быть, подтянулся. — Стэнли, ну что ты делаешь! Пара капель сорвалась на чистый лист с кончика старомодной перьевой ручки, плотная бумага цвета слоновой кости неохотно впитывала сверкающую кляксу, ещё давая Стэнфорду шанс спасти страницу. — Ничего. Вообще ничегошеньки. Форд отложил губку и поправил со вздохом очки, и весь его вид красноречиво сетовал на всяких там бездельников, которые и сами делом не займутся, и другим не дадут. Вздохнул, но продолжил аккуратно писать, одну ровную строчку за другой, педантично выводя каждую петельку и накрутку каллиграфического почерка. Наблюдая за этим, Стэн прикрыл глаза и улыбнулся ему в плечо, покрепче приобнял, придвигаясь на табурете, который только для этого принёс из другого угла комнаты. Форд вздохнул вновь, стараясь придать на этот раз большую выразительность невербальному сигналу, но брат даже не думал ему внимать. — Знаешь, мне кажется, мне стоит оскорбиться, если ты считаешь, что то, что ты льнёшь ко мне в одном исподнем, должно отвлечь меня от работы, — ехидно отметил учёный. — На самом деле это хитроумная многоходовочка, где я восстанавливаю кармическую справедливость, как тебе такое? — совсем ничуть не уязвлённо парировал Стэн. — Ты не давал мне заниматься моим делом, отправляя меня мыться, а теперь настала моя очередь встать твоим размышлениям поперёк дороги и сказать: «Давай, шагай уже в душ». — Это сейчас было… очень нелепо. — Придумай сходу лучше, зануда! — Крепко обхватив брата поперёк торса, Стэн поднял его со стула, гаденько хихикая над упрёками в нелепом детском поведении и подступающем маразме. — Гх, твою ж мать!.. Спина… — Ты хоть когда-нибудь будешь меня слушать? — утомлённо, как изведённая сыном-егозой мамаша, вопросил Форд, закатывая глаза. — Ну да что тебе, в самом деле… А до кровати нести тебя теперь мне. — Хочешь, скажу, куда тебе нужно засунуть свою снисходительность? Я вообще в полном порядке! Если честно, Стэна сильно удручало слышать в голосе брата эту благородную, смиренную терпеливость во время разговоров. Он не понимал: неужели так было и в юности, просто он, не искушённый брезгливостью заносчивого взрослого мира, просто не мог осознать этого? А ещё до сих пор что-то до уколов обиды скрытное сохранялось в поведении брата. Не «таинственное», а именно скрытное. Возвращаясь к теме ненаблюдательности Стэна, самым убийственным аргументом к тому стало то, что он долгое время даже не задумывался, что не видел Форда без свитера или водолазки с самого его возвращения. — Твою ж... бельгийскую вафлю! — изрёк Стэн в неприкрытом изумлении, как-то раз без стука ввалившись в ванную. — Дарёному коню в зубы не смотрят, — невпопад огрызнулся Форд и торопливо стал натягивать футболку. — Это ты-то подарок? Не льсти себе, Шестёрочник. — Ощущая необъяснимый приступ смущения, попытался отшутиться Стэн. — Да и вообще, я впахивал, как проклятый, чтобы тебя, мустанг, захомутать в наше измерение. Я тебя, можно сказать, честно заработал, потому сейчас буду смотреть тебе, когда и куда захочу. Это ещё что за чертовщина? Форд надел свитер и саркастично ответил: — Шрамы, Стэнли. Не в каждом измерении, знаешь ли, доводилось кататься на розовых пони, поедая сахарную вату. — А, ну понял, были ещё и такие, которые хотели сделать из тебя шедевр своей аборигенской живописи, ха? Да на тебе живого места нет! Брат-близнец нахмурился и скрестил руки, неуютно поводя плечами. — Не могу поверить, что за всё то время с тех пор, как ты вернулся, я узнаю об этом только сейчас, — пробормотал Стэнли, сам не понимая кольнувшей обиды. — Ты ничего мне не сказал. — А как это должно было, по-твоему, выглядеть? «Эй, братец, смотри, что у меня есть»? — Форд пропищал эту фразу почти фальцетом и изобразил, как задирает свитер, но сразу после отвёл глаза и вздохнул. — Ну шрамы и шрамы. — Всё же примирительно развёл руками Стэн. — Тоже мне, большое дело. И у меня какие-то там есть. — Он указал себе за спину с усмешкой. — Ну, ты знаешь. Было бы чего стесняться. — Что ещё за глупость! Я не стесняюсь. Я просто не хотел, чтобы их увидели дети. Это бы вызвало вопросы, а сам факт того, что эти отметины на мне… Они говорят обо мне, как о далеко не самом хорошем человеке. — Как это ещё-то называется, если не «стесняться»?! Стэнфорд стоял спиной к двери, чуть запрокинув голову. Тугие струи воды били в ладони, чашей сложенные друг на друга, брызгали на грудь и сбившимися ручьями стекали по бёдрам. Пар окутывал крепко сбитое тело, а спутанные серо-седые волосы курчавились ещё пуще. Распаренная кожа покрылась мурашками, а плечи едва дёрнулись при звуках шагов за спиной. Однако, поборов защитный рефлекс, изрядно принёсший его брату синяков и ушибов, Форд уже не возражал, когда руки легли ему на спину и когда мягко соскользнули до талии. И только его широкая кисть с груди переместилась на плечо, прикрывая от губ термический ожог, один особо крупный из тех, что с каких-то пор безвозвратно облюбовали мощную шею и верхнюю часть спины. Стэн выдохнул. Казалось, Форду физически тяжело было расслабляться, и при каждом новом касании он неприметно, но всё же подрагивал. С упрямостью, достойной лучшего применения, губы Стэнли поцеловали костяшки, защищающие старое ранение, а меж тем пальцы погладили вдоль неаккуратным бугром сросшийся шрам, что от тазовой кости тянулся к рёбрам. Форд окаменел. — Это не объект для фетиша, Стэнли, — чеканно отрезал он, разворачиваясь к брату. — Почему нет? — Это увечья. Стэн сглотнул, провожая взглядом от плеч по расправленной груди белёсые пятна кожи, плотным узором из элементов самых разных форм и размеров затягивающие целиком торс, редея, но не исчезая окончательно на ногах. Даже волосы на теле из-за этого росли словно клочками, завиваясь и оставляя прогалины. Подобное внимание заставляло Стэнфорда сутулиться в неконтролируемом желании отгородиться хотя бы скрещенными руками, что его брат замечал и категорически не желал принимать. — Это точно не то, что безвозвратно испортит впечатление человека о тебе, Шестёрочник. Если он не сбежит от тебя в первые минуты, значит, это его и подавно не напугает. — Да при чём здесь...? — Стэнфорд только нетерпеливо и раздражённо взмахнул рукой вместо окончания фразы. — Брось, перед кем ты корчишь из себя этот оплот неуязвимости? И вообще, посмотри на меня и посмотри на себя. Что из этого выглядит более жалко? — Стэн натянул пальцами складку на животе. — Привет, я мистер Пузеня, и я жажду поглотить всё, что пронесёт мимо рта этот недоумок, омном-ном! Форд опешил и в следующий миг, отворачиваясь и качая головой, закрыл лицо руками не в силах удержать растягивающую губы улыбку. — Господи, Стэнли, не могу поверить, что ты всё ещё это делаешь… — приглушённо простонал он. — Как и в то, что мне всё ещё стыдно за тебя. — Видимо, тебе передался весь мой стыд, пока мы были в животе нашей мамы, — удовлетворённо резюмировал брат и упёр руки в бока. — И раз так, знаешь, что я ещё тебе скажу? — Не знаю. Не хочу ничего знать. — А я скажу. — Стэнли отнял руки брата от его лица. — Ты как хочешь с этим живи, а меня по-чёрному заводит мысль, что моего тюфяка-братца так знатно оттесала жизнь, что он стал этим непробиваемым заносчивым межпространственным Рэмбо. Вообще-то, так и хочется из тебя эту спесь выбить, причём совсем не кулаками. И не один раз. И не в одном месте. И не в одной позе, — понижая голос с каждой фразой, Стэн заглядывал в глаза брату, многозначительно двигая бровями. — Стэнли, фу! Прекрати быть таким мерзким! — рассмеялся Форд, вырываясь из его рук и отступая назад. Спустя столько лет Форд стал совсем другим: другой запах, другое тело, другой голос… Но только вот Стэн смотрел на него и понимал, как же всё это на самом деле обманчиво. И даже этот пугающий холодный взгляд. То, что видят другие, — те, на кого он направлен, — это не Стэнфорд Пайнс. Его Стэнфорд Пайнс вот он — с покрасневшими ушами, с ямочками на щеках и сверкающими глазами, который хохочет и брызгается водой, не даваясь в расставленные пальцы. Тот, который по-мальчишески смущается под взглядом, направленным на него, когда Стэн ловит отмахивающуюся руку и прижимается щекой к шершавой шестипалой ладони. Вот когда вступающие в резонанс внешний облик и то, что под ним, открывают настоящую картину, настоящего Форда. Того, глядя на которого, видишь своё отражение. Того, ради кого прошёл через всё, что несли долгие годы. И это… бесценно, чёрт возьми!