Постараться забыть

В полутемном, до жути пугающем зале с неопределенного цвета стенами хорошо различимы лишь тонкие, тошнотворно пахнущие свечи и багровые диваны, стоящие у стен. Люди кругом не говорят – перешептываются, медленно двигаясь. Лиц не видно: только резные маски, украшенные перьями и россыпью камней. Такая же маска скрывает и лицо Хёкдже. Какого черта он здесь делает? Ынхёк уже поворачивается к двери, когда плеча осторожно касается чья-то рука. – Вы впервые здесь? Хёк невольно вздрагивает и отстраняется, почувствовав на плече, через ткань рубашки, ледяные пальцы. Голос незнакомца завораживает. – Это так заметно? Не отворачиваться, не опускать голову, выпрямить спину. – Вы немного скованы. И до сих пор ни с кем не заговорили. Не нашли никого достаточно привлекательного? Перед глазами чёрная маска, скрывающая лицо незнакомца и его безумно красивые глаза. Ынхёк почти не видит открытой кожи, лишь неприкрытую расстегнутым воротником ямку над ключицами, но все же безрезультатно пытается разглядеть в незнакомце хоть какую-то характерную черту. Он знает его? Нет? – Я немного не в курсе здешних правил. Его собеседник немного ниже ростом и, в сравнении с остальными, довольно просто одет. Однако узкие брюки и обтягивающая чёрная рубашка удачно обрисовывают каждую линию фигуры, незнакомец весьма привлекателен. О Боже, он ведь до умопомрачения похож на... Ынхёк жадно оглядывает незнакомца с головы до ног и сглатывает, ощущая на себе цепкий насмешливый взгляд. Ледяные пальцы снова касаются плеча и неторопливо, едва касаясь, скользят по рукаву до локтя. – Всё очень легко. Просто расслабьтесь. Хотите вина? Виски? Или лучше холодной воды? Вот теперь незнакомец точно усмехается. Хёк расправляет плечи и, отчаянно жалея, что не видит лица собеседника, неприязненно поджимает губы. – Я не пью спиртные напитки. Как насчет яблочного сока? Сможете организовать? – Разумеется. – Плечи незнакомца заметно вздрагивают, и Ынхёк мрачнеет, догадываясь, что тот едва сдерживает смех. – Идите за мной. Бар оказывается всего лишь узким столом с теснящимися бутылками и разнообразными бокалами. – Может все-таки глоток виски? – Не стоит. Незнакомец застывает с протянутой к бутылке рукой, но через секунду мягко охватывает узкое, кофейного цвета горлышко. Ынхёк быстро отводит потемневший взгляд: у его намечающегося партнера очень красивые руки. Как у... Нет. Хватит. Он пришел сюда не за тем, чтобы мучить себя. Застоявшаяся боль в груди идет рябью, тяжесть ударяет в виски, но почти сразу отступает, снова позволяя вздохнуть. – Вот, возьмите. Незнакомец протягивает ему стакан, точно на две трети наполненный неопределяемого цвета жидкостью, и Хёкдже открыто принюхивается, прежде чем сделать первый глоток. Неловкая тишина разбавляется ожидаемым уже коротким смешком. Они пьют, каждый своё, приглядываясь друг к другу, перебрасываясь редкими, ничего не значащими фразами, точно настороженные соперники, принужденные обстоятельствами выкурить трубку мира. Стекло глухо звякает о стол, руки больше нечем занять, и Хёк вопросительно смотрит на своего собеседника. Тот, отставляя почти нетронутый бокал, придвигается ближе. Холодный палец очерчивает губы, и Ынхёк пытается незаметно уйти от прикосновения, досадуя на себя за стойкое отвращение. Он ведь хотел, еще секунду назад хотел... – Я вам неприятен? – Дело не в этом... Я... – Вы пришли сюда, чтобы кого-то забыть? Но не получается? – Что-то в этом роде. – Хёкдже уже всё равно, кажется ли он жалким или неуместно робким. В горле стоит комок, но неприкрытая печаль и понимание в чужом голосе разливается внутри волной благодарности. Настолько сильной и ранящей, что с губ рвется торопливое: – Может, опустим этап никому не нужных признаний? Где здесь комнаты для уединения? Незнакомец притягивает Ынхёка к себе, и через несколько минут они оказываются в маленькой спальне с уютным камином и толстым белым ковром на полу. Балдахин над кроватью отливает темной сталью, а черные и белые подушки разбросаны по тускло-серому покрывалу. Пальцы ненавязчиво гладят спину, приятно ерошат волосы на затылке, не принуждая, просто принося с собой расслабленность и покой, но Хёкдже скоро начинает задыхаться в кольце чужих рук, настойчиво высвобождается и принимается за мелкие, вечно раздражающие пуговицы на своей рубашке. Манжеты не поддаются, и Ынхёк со злости отрывает пуговицы. Незнакомец не торопится последовать его примеру. Наблюдает. Но вместо того, чтобы нервировать, это отчего-то успокаивает. Неподвижный, окутанный светом от камина человек кажется зыбким призраком, хотя от высокой, худощавой фигуры ощутимо исходит яркое живое тепло. Ынхёк стягивает с себя последнюю деталь одежды и решительно направляется к кровати. Подушки оказываются шелковыми, прохладными на ощупь, и только когда он утыкается в них лицом, оказывается, что щеки горят, как в огне. Пахнет чистотой и свежестью, Хёк глубоко втягивает в себя этот запах и закрывает глаза. За спиной слышны шорохи: его партнер наконец тоже раздевается. Хёкдже ждет, покрываясь мурашками и сосредоточенно считая вдохи и выдохи. Кровать прогибается, спины касается мягкая ладонь, уже совсем не холодная, напротив – обжигающе горячая, и Ынхёк благодарно и доверчиво подается ближе к ней, приятной и согревающей. Пальцы очерчивают позвоночник, едва обозначают ложбинку между ягодицами, заставляя ахнуть, выгнуться от щекочущего, возбуждающего ощущения, и в следующее мгновение случайный любовник накрывает его собой. Тепло и тяжесть чужого тела так горьки и желанны, что Хёк подается навстречу и, опираясь на локти, прижимается сильнее. Хорошо. Правильно. А с Донхэ было бы так же? Лучше? С губ срывается то ли стон, то ли смех, любовник вжимается в него, толкая бедра снизу вверх, втирая член меж напрягшихся половинок, и когда влажная головка касается крестца, Ынхёк откидывает голову на подставленное плечо и беззвучно матерится. Лучше бы сразу вставил. Зачем эти церемонии?! Чего он медлит? Но чужие пальцы сдавливают запястья, Хёк не может пошевелиться и лишь глухо, часто охает, когда тело над ним начинает медленно, волнообразно двигаться, глумливо имитируя соитие. Шеи касаются горячие губы, скользят к уху, но Хёкдже уворачивается, шипя: – Не надо. Просто секс. Ничего больше. Его любовник замирает и вдруг зло, словно в отместку за что-то, кусает плечо. Ынхёк громко вскрикивает, но сразу благодарно выдыхает: так лучше – нежность случайного партнера способна принести только лишнюю боль и мучения. Если бы это был... Запястья выпускают из крепкой хватки, любовник резко отстраняется от него, и можно встать на колени и уткнуться лбом в шелковую подушку. Сильные пальцы давят на поясницу, впиваются в бедра, и Хёкдже нетерпеливо расставляет ноги как можно шире, вжимаясь грудью в льняное покрывало. Секунду ничего не происходит, а потом в анус без подготовки начинает втискиваться немаленький член. Совершенно невозможно сдержать вскрик, тело предает, не пуская, сопротивляясь, мышцы сводит в судороге, и Хёкдже разочарованно стонет, почувствовав, как любовник поспешно отстраняется. – Ты что, в первый раз? – Какое твое дело? Давай уже! Или противно с девственником? – Успокойся. Хладнокровный тон бесит до умопомрачения, Ынхёк порывается встать, уйти, но несостоявшийся партнер удерживает его. – Отвали! Я сказал, отпусти меня! Он спелёнут по рукам и ногам, сдавлен чужим успокаивающим, заботливым шепотом, но противнее всего то, что по щекам бегут глупые горячие слезы. – Я тоже пытался забыть так. Хёкдже обессилено замирает, перестав биться, как раненая птица, и только дышит взахлеб, пытаясь ослабить сдавливающий грудь обод горя. – Можешь мне поверить – не поможет. Голос у незнакомца ровно-усталый, но Хёк чувствует, как под его ладонью часто-часто бьется чужое сердце. – И что же делать? – ритм успокаивает, завораживает собой, Хёкдже рвано выдыхает, давя подкатывающую истерику, и придвигается ближе, уткнувшись носом в теплую шею. Совсем как глупый, доверчивый ребенок, нуждающийся в утешении. Он смертельно, невероятно устал. – Что мне делать? – Жить. Со временем станет легче. Глаза слипаются, Ынхёк стремительно проваливается в сон и виновато стискивает узкую, жилистую ладонь. – Прости. Мне нужно отдохнуть немного. Давно нормально не спал. – Отдыхай. Я, так и быть, подожду. Незнакомец переплетает их пальцы и тихо, необидно смеётся, Хёкдже улыбается в ответ, чувствуя непонятное, благодарное умиротворение. Он чувствует осторожное прикосновение губ ко лбу и последняя его мысль, перед тем, как полностью провалиться в сон, о том, что этот поцелуй кажется до боли знакомым.