Катастрофа

Вероника Измайлова — девочка-катастрофа, но брат готов мириться с этим лишь до определенного момента. "До" — это когда сестра в очередной (который, сука, по счету?) раз влипает в неприятности, которые ему приходится разгребать. Набор этих неприятностей в арсенале Ники просто роскошен: от попадания в обезьянник до кражи или знакомства с какими-то уголовниками. Гришу бесит авантюризм сестры. Нику бесят бесконечные девки брата. Гриша — самый близкий для нее человек, Ника знает это и без его гневных выкриков в ее испуганное лицо. Нике страшно и дико от одной мысли, что брата в ее жизни может не быть совсем, хотя бы в те редкие дни, когда он хочет отдохнуть от всего мира рядом с ней или вытаскивает ее из очередной передряги. Нике — страшно, страшно так, что трясутся руки, а во взгляде мечется подступающая истерика. Ника забывает о взрослости и самостоятельности, когда, глотая слезы, просит брата не умирать. Измайлов впервые уверен на все двести — это обещание он выполнит обязательно.

---

Ника ненавидит дом брата за частое отсутствие Гриши, доносящиеся из спальни стоны в стиле порнофильмов и нижнее белье, которое забывает очередная пассия брата на одну ночь. Больше всего хочется сорваться и удрать отсюда куда подальше, но нельзя — она обещала. Ника отгораживается от реальности наушниками, врубая рок по максимуму (у них с братом удивительно много общего) и за грохотом вбивающихся в виски децибелов не замечает, как слезы чертят горячие линии по щекам. Ника в эти мгновения начинает ненавидеть рок и отличную (хреновую для нее) слышимость. А еще — хроническую, на грани идиотизма, слепоту брата.

---

      — Какого хрена ты опять творишь?! Мало тебе проблем, еще с уголовником подружиться решила? — Измайлов с трудом сдерживается, чтобы не встряхнуть как следует сестру за тонкие плечи, выбивая из нее дурь. А Ника не слышит — только смотрит, как губы брата шевелятся, и чувствует его руки, от жара которых дрожь рябью под кожей. И лишь слабым эхом где-то на краю сознания мысль о том, как много бы отдала за такие моменты с поправкой на "постоянно".       — Дурак ты, Гринь, — неожиданно тихо и очень серьезно, накрывая ладонями его пальцы, которые вот-вот, кажется, скользнут вниз, стягивая это дурацкое полотенце. Глаза Измайлова моментально темнеют от подступающего напряжения, готового разразиться грозой. Но он молчит, сжав губы, воспринимая лишь прохладные, дрожащие отчего-то пальцы сестры уже на своем лице. У Ники волосы влажные после душа, колющие кожу секущимися кончиками, и запах шампуня, забивающий легкие (мед с молоком, кажется). Ника, черт все возьми, его сестра, самый родной в мире человек, и в этом заключается весь гребаный парадокс. Нельзя прикоснуться к человеку, за которого готов любого порвать, не то что сдохнуть самому. От невозможности хочется материться в голос, с криком выдирая из себя эту любовь, все меньше похожую на братскую. И когда Ника делает к нему шаг, один крошечный робкий шаг, с грохотом руша прежние стены между ними, Измайлов понимает, что даже в такой дикой малости не может позволить себе ее остановить. Потому что он, черт возьми, не собирается уступать-отдавать-мириться. Ника — его, и никто не должен быть ей ближе, чем он. Потому что Измайлову на самом-то деле не нужен никто настолько, насколько нужна она — полностью, абсолютно и безраздельно. И это самая настоящая катастрофа.