Катастрофа

Ника безжалостно кромсает свои роскошные светлые локоны и взрослеет как-то резко и сразу. Оставляет в прошлом подростковые хулиганские выходки, целыми днями пропадает в автомастерской и собирается замуж. Охуенная новость, не правда ли? И будь Гриша на порядок тупее, он бы поверил в эту слащаво-счастливую сказку с предсказуемо-затертым сценарием — но Измайлов на то и Измайлов, чтобы видеть и понимать про свою сестру даже чуть больше, чем она сама о себе понимает. А еще — ее правильно-приторный Костя с ней совершенно не смотрится, и какая-то банальная до оскомины хуета о притяжении противоположностей не катит от слова "совсем".

---

Время на часах неумолимо ползет к утру; ночь за окном беспросветно-черная. У Измайлова, по ощущениям, внутри тоже темно, пусто и выжигающе-холодно — гребаная черная дыра вместо сердца.       — Гринь, я не хочу замуж. — Ника смотрит как-то неожиданно серьезно и трезво, невзирая на то, что кровь у нее уже наполовину разбавлена алкоголем, и как-то совсем не вяжется со светлым образом счастливой невесты, почти-жены. Острое понимание штопором пробивает грудную клетку — кровит.       — Ник, да ладно тебе, это не так уж и страшно, в конце концов, всегда можно развестись, — охуенная поддержка, ага.       — А ты? — Ника спрашивает это так тихо, что Измайлова оглушает. И смотрит прямо, неотрывно, прицельно, куда-то глубже, чем в глаза — в самую проебанно-измученную, проспиртованно-неприкаянную душу.       — А что я? — Гриша поводит плечами в отчаянно-беззаботной веселости — неестественной, на изломе. — Буду трахать все, что движется, а когда меня это окончательно заебет, женюсь на какой-нибудь Алене и буду жить долго и... — "счастливо" произнести не поворачивается язык. — В конце концов, это будет правильно. Циничная ухмылка прикипает к губам, когда в прозрачной синеве Никиных глаз взрывается космос — и Гриша поклясться готов, что у нее под ребрами сейчас такая же непроглядно-черная дыра, как у него самого.       — Гринь, а если я не хочу так? Смотрит на него не отводя глаз — обломки космоса оседают пылью. Протягивает руку, пальцами едва касаясь небритой щеки — и от запредельной скомканной нежности вышибает мозги. Ника — его самый страшный демон, самое жуткое проклятие и высшая награда во всем гребаном мире. Ника и есть его мир.

---

      — Не надо, Ник, — выдыхает за секунду до неизбежного. Он готов отдать ей все, что осталось — хотя, на самом-то деле, у него осталось не так уж и много; дать ей то, чего она хочет, он попросту не имеет права. А в следующее мгновение она накрывает его губы своими. Космос взрывается второй раз за вечер.

---

Недопитая бутылка виски об пол рвется осколками; какие-то тарелки и стаканы сметаются со столешницы ураганом. И, кажется, сейчас самое время подумать вполне ожидаемо-отрезвляюще какого-хера-вы-делаете, но. Но, вжимая Нику в себя до дискомфорта у ребер, Гриша думает, что хрен там какой-то Костя ее получит, даже будь он в сто раз правильней, идеальней, лучше, чем он сам. Но, горячо и нетрезво выдыхая в сминающие губы, Ника думает, что не отдаст его какой-нибудь шлюхе девушке ни за что.       — Ник, че мы творим-то, а? Ника только сильнее вцепляется в плечи; ноги смыкает на его пояснице капканом. Риторические вопросы остаются без ответа. Накрывает взрывной волной. Черные космические пустоты до краев заполняются отчаянием и ломаной нежностью. Демоны скрещиваются.