Бездонный бокал

Хисока старается не возвращаться к прошлому, жить моментом. Память слишком ярка и цветаста, чересчур хороша. Хранимые ею образы всепоглощающи, погрузись он в них — сразу ослабеет. Подастся в сантименты. Станет уязвимым. Проиграет. Память словно непрошенный гость, раздражающий и внезапный; такой же, как сам Хисока. Он ненавидит контролировать себя, но изо всех сил старается отвлекаться от того, что застряло в голове. Получается не всегда. Особенно рядом с одевающимся Иллуми. Хисока протягивает руку вперед, но касается пальцами не голой, соблазнительной кожи его ноги, а игл, лежащих рядом. После Иллуми наденет майку, а затем возьмет и их — для того, чтобы проткнуть ими свое тело. Хисока осторожно проводит ногтем по одной, и Иллуми замирает, не разогнувшись, словно ощущая прикосновение к игле так же, как ощутил бы прикосновение к телу. Скорее всего, так и есть. Хисоку вдруг окатывает горячей волной ревности: треклятые иглы это часть Иллуми, нечто важное. А ему самому никогда не стать чем-то значимым в его жизни! Да, он будет партнером, будет соучастником, собутыльником, но никогда не станет кем-то незаменимым, превосходящим для Иллуми всех остальных. Иллуми не станет ждать интимных встреч с ним с тем же жаром, что и Хисока, мечтая об этом по нескольку дней. Длинные волосы Иллуми накрывают руку Хисоки, и тот испытывает спонтанное желание дернуть за них изо всех сил. Он бы поступил так, если бы не был уверен, что Иллуми не вскрикнет, даже не переменится в лице. Хисока пододвигается, дует в светлую кожу его пробора, стараясь выпустить больше горячего воздуха. Иллуми не реагирует. Кулак сжимается, Хисоке хочется сломать проклятую иглу, но это оказывается ему не под силу. Тем временем Иллуми выпрямляется, откидывает голову назад, поправляя послушные пряди. Изящно и быстро одевается, проигнорировав заигрывания. Потом касается руки Хисоки, и тот послушно разжимает ладонь, отдавая иглу. А затем Иллуми медленно втыкает в себя ее, еще хранящую тепло Хисокиных пальцев. Искусно, не пролив ни капли крови. Хисока прикусывает губу. Он совсем рядом с Иллуми, а тот спокойно уходит, хотя прекрасно видит, что Хисока возбужден. Он, лежащий поверх скомканного одеяла, растрепанный, обнаженный, соблазнил бы кого угодно одним своим видом. Иллуми не поддается. Он получил свое, и теперь уходит. Его красивое лицо похоже сейчас на лицо куклы, отлитое из фарфора. Таким же оно оставалось и ночью. Хисока специально не гасил света, чтобы наблюдать за ним. Ни проблеска страсти, ни ярких эмоций, ничего даже близко похожего на тот прорыв, на ту бурю, что искажали это лицо после происшествия с Аллукой. Хисока ощущает во рту кровь, и желание научиться пробуждать в Иллуми нечто подобное становится навязчивым. А тот даже на него не смотрит, обувается, продолжая сборы. Иллуми изящный, обманчиво хрупкий, с такой тонкой талией, что напоминает элегантный бокал на высокой ножке. Хотя, куда там бокалам до него! Но сравнение уже сделано, и память немного не вовремя преподносит Хисоке ассоциации: Иллуми — бокал с булавками. Заполненный водой бокал, в который опускают иглы. Он слышал о таком в скучной передаче, которую вел хилый очкарик. На вокзале, несколько лет назад. Он проводил опыты, медленно опуская в заполненную до краев рюмку иглы с такими же круглыми головками, какими пользовался Иллуми. Одну, две, три, несколько сотен — а вода только дрожала, приподнимаясь над стеклом, и не переливалась через края. Совсем, как Иллуми со своим вдолбленным родителями терпением, с этими своими чертовыми иглами! Неодобрение родителей — одна, неудачное дело — вторая, третья — наплевательство младших братьев. Интересно, сколько всего игл мог вместить Иллуми? Ведь совсем недавно его терпение так же дрожало, как вода над горой булавок, но, похоже, через край пролились лишь ничтожные капли. А что, если прямо сейчас добавить еще что-то? Может, даже глупости будет достаточно? Хисока начал прежде, чем глупая мысль оформилась в голове: — Ночь была так себе. Я быстро забуду ее, — лжет Хисока, делая картинную паузу. Пока он лишь пробует почву под ногами, надеясь, что эти слова станут той самой брошенной резко иглой. Иллуми медленно наклоняет голову, отвечая удивительно долгим, испытующим взглядом. Он физически ощутим, принуждает Хисоку моргнуть первым. Если так разобраться, то после того, как они упустили Аллуку с Киллуа, это была их с Иллуми первая ночь. Самая вялая из всех. Иллуми был слишком уж церемонен, готовил Хисоку, словно тот хрустальный, долго растягивал пальцами, а затем долго и мягко вылизывал его тело, щекоча волосами. И его движения внутри были какими-то собранными и чересчур деликатными, словно у них это в первый раз! Словно под ним не Хисока, а неопытный малолетка. Такой, как Киллуа. Ревность подогревает нарастающее бешенство. Но Хисока овладевает собой и продолжает: — Ты был каким-то вялым, Иллуми. Наверное, мало думал о Киллуа. Но ради твоего удовольствия я готов и не такое стерпеть. Хисока растягивает губы, а потом давит из себя звучный смешок. Но, несмотря на это, ему совсем не весело. Может, он зря так. Ведь есть вероятность, что Иллуми думал как раз о нем, пусть она и невелика. — Ничего, — Иллуми не чувствует его иронии и продолжает, чеканя слова с предельной серьезностью. — Ты вовремя напомнил о Киллуа. — Его голос бесцветен. — Так ты правда терпел? — Уточняет он, но теперь уже так громко, что Хисока невольно вздрагивает. И словно бы ничего не произошло, но Иллуми отворачивается, втыкая в себя остальные иглы, будто теперь не желает, чтобы Хисока на это смотрел. — Да, — еще раз лжет Хисока, хотя он уже начал считать, что прошлая ночь была их лучшей. И тогда иглы разлетаются по комнате, впиваясь в стены, в предметы, в пол, даже в потолок. Сперва в ход идут те, которые были у Иллуми в руках, за ними следуют те, что он уже воткнул в свое тело. Хисока молчит, во рту у него становится сухо. Когда Иллуми оборачивается, Хисока понимает, что получил, наконец, чего хотел. Лицо Иллуми больше не похоже на маску. Рот искривился в недоброй усмешке, в темных глазах появилось что-то больное и дикое. Пока Иллуми приближается, онемевший Хисока успевает несколько раз проклясть свою память, которой он не давал волю. Ведь наверняка в ней осталась куча подтверждений того, что он важен Иллуми. Но теперь это не имеет значения. Хисока облажался и тот не спустит это ему с рук так просто. — Может быть, я еще оставлю тебе приятные воспоминания. — Каждое слово Иллуми теперь острее его игл, каждое отдается болью за грудиной, как если бы в сердце вонзилась одна из них Хисока округляет глаза. Он понимает, что вода так и не выплеснулась через края, стакан просто сломался. И Хисока будет вынужден прочувствовать, насколько его осколки остры.