smoke

Ихей готовит каждое утро себе только черный чай, добавляя лишь дольку кислого лимона. Она считает, что это можно назвать полноценным завтраком, на что Уи каждый раз фыркает, выливая в разбитые яйца в миске коровье молоко. Коори считает, что без полноценного сытного завтрака никуда, но Хаиру лишь хохочет каждый раз на предложение сходить поужинать хотя бы в какое-нибудь кафе. — Знаешь, это неправильно, — как заведенный повторяет ей Уи, накидывая на острые плечи неизменный серо-белый плащ. — Видеть каждое утро, как ты съедаешь лишь смоченный в чае лимон. — Заботишься о моем здоровье, Коори-семпай? — заговорщически улыбается, сверкая медово-золотыми глазами. — Я могу не оставаться у тебя на ночь, если тебе так больно смотреть на мой завтрак. — Определенно, нет. Он закрывает обычным привычным движением дверь на два затвора, пока она спускается неизменно по лестнице и напевает себе мелодию. Непременно что-то из колыбельных; говорит, что на ночь колыбельные лишь помогают не уснуть, а утром — бодрствовать и встречать новый день. — Ты ведь знаешь, что петь колыбельные утром — ненормально? — Послушаешь вас, Коори-семпай, и получается, что я сама ненормальная, — смеется в бархатно-голубое небо, размахивая чемоданом с куинке, словно это какой-то школьный рюкзак. Уи хмурится; и это, должно быть, солнце светит в глаза. Хаиру поворачивается к нему, закрывая от его глаз тонкую ровную спину, наклоняет по-ребячески голову, ожидает его у автомобиля. Когда он открывает ей дверь, она не заходит. У Ихей нет чувства такта, как и нет четкого понимания, что иногда может быть действительно больно. — Коори-семпай, — заглядывает ему в глаза так, будто говорит самую праведную правду, и её голос не дрожит, — вы ведь говорили, что все из «Сада» — ненормальные. Уи хмурится; и это, должно быть, солнце светит в глаза. Хаиру шепчет, выглядывая из окна: «Кажется, сейчас начнется дождь». *** Она тянет его за галстук, наматывая пару раз на свой крепкий кулак, и смеется прямо в губы, не целуя. Играется, конечно же, она любит игры, и вся её жизнь наполнена беспорядочной игрой. За Ихей попросту не угонишься, а правила не меняются, как ни проси. У неё полузакрыты глаза, она едва улыбается, откидываясь на спинку дивана и забирая его за собой. В этот раз, потянув на себя, она его целует, кусает за губы и проводит языком по нижней. — Можно вопрос? — Хаиру находит идеальное время для вопросов: расстегивает ему пуговицы на рубашке, чувствуя на бедрах длинные пальцы. — Вы когда-нибудь думали о том, что солнце может спуститься с неба? — заканчивает полустоном, открывая шею для ещё одного поцелуя. Уи думает, что она, конечно же, ненормальная. Пьет только чай без сахара и с долькой лимона, напевает колыбельную по утрам, считает, что, если напомнить о боли, можно не забывать, что ты, оказывается, ещё существуешь. И показывает ему спину лишь по ночам, выгибаясь чаще всего в пояснице и либо откидывая голову, либо прижимаясь затылком к поверхности смятой подушки, твердого стола, холодной стены. Хаиру не говорит об организации, которая её вырастила, как скот. Можно сказать, она умеет ценить теплые мгновения, согревающие изнутри, и поэтому прижимается к нему, тяжело-рвано дышит ему в изгиб шеи, трется лбом, покрытым испариной, о плечо. Вечно выцеловывает ключицы, прижимается к ним губами, проводит ноготками, пропускает по ним неизменный свой личный ток — и вечно целует после этого в губы горячо, жадно и конечно-же-не-умоляюще. Коори делает вид, что не замечает, и Хаиру притворяется, что не благодарит. У каждого свои секреты. Шрамы на её спине — ненормально только для тех, кто воспитывался в хорошей обеспеченной семье. — Наслаждайтесь омлетом, Коори-семпай, — шепчет на ухо ранним утром, держа в руках бокал с неизменным чаем и долькой лимона. *** Когда он покупает ей дынную булочку, она смотрит на него во все глаза, недоуменно хлопает, словно видит это впервые. — Зачем мне это? — Чтобы есть, — раздраженно цедит сквозь зубы, выходя из круглосуточного продуктового магазина. — Догоняй, — кидает через плечо, отчетливо чувствуя этот взгляд меж лопатками: кажется, говорили, что можно чувствовать только тот, что наполнен ненавистью. Хаиру его благодарит и топит личных демонов: попытки многочисленны, и это приносит свои плоды — демоны затихают, и Ихей наконец-то может не думать о том, что она не умеет ни делать омлеты по утрам, ни засыпать под тихие колыбельные. Хаиру ему меж лопатками хоронит взгляд, наполненный то ли слезами вины, то ли сожаления. *** — Вижу, вы любите мои руки, Коори-семпай, — лукаво смеется, прикрывая свободной ладонью рот. Уи молчит, лишь выцеловывает каждую фалангу пальца, чертит пальцами линии жизни, не создавая ни единой новой, и непременно заканчивает галантным поцелуем в тыльную сторону ладони. Хаиру тянется к его воротнику, к первым пуговицам, и её руки почему-то непривычно дрожат. Она толкает его на пол, нависает над ним, и её локоны щекочут лицо и шею. — Мне нужны ваши ключицы, Коори-семпай, — облизывает машинально губы, бегая глазами по его напряженному лицу. — Очень нужны, понимаете? — наклоняется, выдыхая в шею, и ему кажется, — только кажется, слышите? — что голос ломается, трескается, словно стекло. Пуговицы расстегиваются им же, и, когда она утыкается в ключицы носом, вдыхает запах его тела и выдыхает рвано и тяжело, так, словно и не могла подумать, что сможет дождаться этого момента, Уи кажется, что что-то горячее капает ему в ямку между костями, покрытыми тонким слоем мышц и кожи. Нормальные девушки плачут на груди. Ихей Хаиру плачет, утыкаясь ему в голые ключицы. Когда он тянет к ней руки, уже прикасаясь к напряженным плечам, она вскакивает, отползает от него, прячет лицо в темноте комнаты, освещенной лишь слабой настольной лампой. — Думаю, сегодня не получится. Уи Коори не догоняет её, как и не просит остаться. Почему-то кожа ключиц жжется. Как и что-то, находящееся в грудной клетке, и это, конечно же, не может быть сердцем. (ненормальные слезы-кислота не могут достигнуть того, что находится настолько глубоко) (так ведь?) *** В следующий раз Хаиру выгибается в пояснице, хватается скользящими пальцами за его плечи, открывает шею для поцелуев настолько отчаянно, что Уи может лишь думать о том, что произошло в прошлый раз. Словно она предложила выпить только потому, что неделя одиночества оказалась по-настоящему невыносимой; только потому, что привычка просыпаться не одной вошла куда-то под кожу, точно игла. Коори хочется ей показать, что она может попробовать привыкать ко многому, к чему раньше привыкать попросту не умела. Когда он видит её на кухне, смотрящую на город с высоты седьмого этажа и держащую чашку с неизменным утренним напитком, Уи идет к кухонным шкафчикам. — Если нужен нож, он у меня, — она говорит тихо прямо себе в чашку, глядя на него исподлобья. — Не нужен мне твой нож. Кидает ей дынную булочку, разворачивается к холодильнику и достает пару яиц. Чувствуя, как меж лопатками что-то начинает прорастать. Слышится хриплое: — Спасибо. Каждое утро она пьет черный чай с долькой лимона и с дынной булочкой. Каждую ночь, касаясь её волос, Коори напевает ей колыбельную.