Операция

Когда Чёрный приходит домой, он застаёт Эрика на кухне. Он сосредоточенно курит в открытое окно, и по нему видно, что продолжается это уже довольно давно. Чёрный раздраженно забирает у него сигарету и захлопывает створки: несмотря на начало апреля, на улице довольно холодно, и промозглый ранне-весенний воздух уже переполнил кухню. — Простудишься ещё, — бросает Чёрный, а Курильщик смотрит отсутствующим взглядом и молчит, будто не понимая его слов. Чёрный зажигает газ и ставит чай. Он проверяет стоящие на плите кастрюльки и с неудовольствием отмечает, что еда в них нетронута. — Ты что, не обедал? Курильщик медленно качает головой; Чёрный вздыхает. Они молчат, пока не закипает чайник, пока Чёрный разливает кипяток и заварку по кружкам, всё так же хмурясь, пока за окном не темнеет окончательно, превращая их кухню с горящим под потолком тёпло-жёлтым светом в уютный островок спокойствия посреди темноты сгущающейся ночи. Курильщик молчит, как будто собирается с мыслями. Чёрный не нарушает тишины, потому что не хочет ему мешать. Допив чай, Курильщик тянется за сигаретами, но Чёрный перехватывает пачку быстрее и прячет себе в карман. — Чёрный, я… — Сколько ты сегодня выкурил? — перебивает его собеседник. Курильщик дергается. На дне его зрачков дымное марево. — Я хочу тебе кое-что сказать, — он складывает руки, обнимая себя, особенно хрупкий и беззащитный в этот вечер. Он до боли сейчас напоминает себя прежнего, Домовского ещё Курильщика. И это никогда-не-бывшему-домовским Чёрному совсем не нравится. — Вижу, — усмехается он и допивает чай. — Говори. — Есть одна операция, — вздохнув, Эрик отводит глаза и упирается взглядом в чёрный квадрат темноты за окном, — которая способна поставить меня на ноги. И теперь её делают в нашем городе. Завезли оборудование. Чёрному кажется, что с его плеч только что свалился огромный тяжелый камень, впивавшийся в его кожу острыми сколами. Нет, ну это же надо — столько переживаний и по какому поводу! — И ты сможешь ходить? — Если всё пройдет успешно, то да, смогу. — Ну, значит, надо делать, — твёрдо говорит Чёрный. Курильщик поднимает глаза, но он вовсе не выглядит ни счастливым, ни обнадеженным. — Это очень дорого, — тихо говорит он. Чёрный смотрит на него так, будто бы он сказал очередную глупость. В общем-то, он и сказал глупость. — Так ты из-за этого переживаешь? — не выдержав, он начинает улыбаться. Курильщик кивает и вновь опускает глаза. — Эрик, — говорит Чёрный очень серьёзно, — мы найдём любые деньги, если это сделает тебя счастливым. Теперь Курильщик смотрит совсем по-другому. В его глазах горит надежда. Больницы не нравятся ему по застаревшей, детской ещё привычке. От них явственно пахнет могильником и ещё чем-то плохим, и преодолеть эту неприязнь выше его сил. Доктор — немолодой уже, с сухим вытянутым лицом, серебром в волосах и холодными глазами — тоже не внушает доверия, но Курильщик говорит с ним спокойно. Чёрный же молчаливо присутствует на правах менеджера и лучшего друга. Он чувствует скрытую неприязнь со стороны паука (забытое слово само по себе всплывает в голове), и это раздражает его ещё сильнее. Ему всё сильнее хочется увезти Курильщика подальше от этого места, но он сдерживается, меланхолично разглядывая многочисленные плакаты на стенах кабинета. Наконец все формальности обговариваются, и Курильщик остаётся здесь, в одиночной палате с видом на корпуса больницы. Курильщик остаётся, а Чёрный выходит на залитую совсем уже тёплым солнцем улицу и вдыхает полной грудью чуждый больничному застоявшемуся духу запах пыли и кошеной травы. На улице царит май. В его глазах пустота, а белоснежные простыни только подчеркивают болезненную бледность. — Ну как ты? — спрашивает Чёрный и опускается на край кровати, стараясь не тревожить ноги, скрытые одеялом. Сегодня третий день после операции, но пустили к Эрику его только сейчас. — Мне кажется, что ничего не вышло, — огонёк надежды, больше месяца теплившийся в его глазах и согревавший обоих, кажется, угас навсегда. — Я ничего не чувствую. Он смотрит, будто ждёт, что Чёрный сможет его утешить, сказать нечто обнадеживающее, но Чёрному нечего сказать. И глаза Курильщика медленно наполняются слезами. На памяти Чёрного он плакал всего дважды: когда впервые услышал про треклятый автобус от самого Чёрного и когда встретился с ним впервые после долгой разлуки. В первый раз он плакал от безысходности, второй — от счастья. Сейчас это больше похоже на слёзы страха. Курильщик плачет, и вместе со слезами из него выходят боль, раздражение, усталость и переживания последнего времени. Чёрному ничего не остаётся кроме как прижать его к себе и мягко шептать, что всё будет хорошо, и что Эрик, конечно, будет ходить, и что из больницы они уедут… Курильщик зарывает мокрое лицо в рубашку Чёрного, плечи его мелко дрожат. Чёрный мысленно обещает себе убить этого доктора. У кабинета очередь из трёх бабулек. — Куды? Не пускають же! — пытается возмутиться одна из них, когда Чёрный, игнорируя очередь, вламывается в кабинет. — У меня перерыв, ждите! — строго говорит паук, очки его угрожающе блестят. Но, перехватив взгляд Чёрного, он отставляет кружку в сторону и кривит губы. Чёрный без приглашения садится. — Что с Циммерманом? Доктор пренебрежительно фыркает. — И стоило так спешить? Ему всё равно ещё месяц здесь лежать, к тому же операция прошла нормально. — Нормально? Тогда почему он по-прежнему ничего не чувствует? Паук неприятно смеется. — А вы как хотите? Чтобы он очнулся от наркоза и побежал сразу же? Нервной ткани нужно восстановиться, на это нужно время. Пока остаётся надзор, курс витаминов и покой. Операция прошла без накладок. Они сверлят друг друга взглядами на протяжении нескольких долгих минут, после чего Чёрный откидывается на спинку кресла и говорит: — Я заберу его. — Но ему будет лучше здесь. Необходим присмотр и некоторые процедуры и… — Я заберу его, — твёрдо повторяет Чёрный. Паук поджимает и без того тонкие губы и, передав карту рядом сидящей медсестре, приказывает отправить Циммермана на выписку. — Через месяц на осмотр, — бросает он вслед Чёрному. А они с Курильщиком едут домой. Две недели проходят, как в тумане. Чёрный порывается взять отпуск за свой счёт, но Курильщик с напускным равнодушием напоминает, что им ещё гасить здоровенный кредит, взятый на операцию. Чёрному, конечно, есть, что возразить, но одного взгляда на Эрика хватает для того, чтобы понять, что дело тут вовсе не в кредите. Он просто не хочет, чтобы Чёрный видел его таким. Стать «другим» он пока просто не может. Две недели Курильщик почти не вылазит из постели и перебирается в коляску только для того, чтобы добраться до туалета. Две недели он бесконечно курит, стряхивая пепел в переполненные пепельницы. Две недели он почти ничего не ест и даже не рисует — последнее почему-то беспокоит Чёрного больше всего. Он отбирает у Курильщика сигареты, распахивает окна, насильно кормит его, тормошит, заставляет говорить. Курильщик больше не плачет, но во всей его сутулой фигуре такая тоска, что Чёрному хочется выть от безысходности. Он скрывает свои страхи, как может: на их крохотную квартирку и без него много печали. Две недели проходят без изменений. В ночь на пятнадцатый день их сумрачной полужизни Чёрный просыпается от тихого стона рядом с собой. Курильщик сидит, привалившись к спинке кровати, руками подтянув ноги к груди и раскачивается из стороны в сторону. — Эрик, что случилось? — в висках у бывшего вожака Псов начинает стучать кровь. — Я чувствую... Боль… — шепчет Курильщик. До больницы их довозят на скорой. Заспанное лицо паука выражает такое презрение, что Чёрный остерегается даже заговорить с ним. Они молча курят на крыльце больницы. Доктор, впрочем, не выглядит ни хмурым, ни обеспокоенным. Наоборот, в поведении его читается скрытое торжество и превосходство. Его будто распирает от желания чем-то поделиться. Чёрный не даёт ему такой возможности, и от этого паук начинает беситься. Наконец, он не выдерживает. — Странно, что вы до сих пор не задали ни одного вопроса, — ехидно замечает он. Чёрный молчит. — А, меж тем, случай довольно интересный. Я мог бы многое рассказать… Чёрный молчит. Доктор замолкает и докуривает молча. Он кидает окурок в мусорную корзину, но промахивается и, чертыхнувшись, идёт поднимать. Чёрный наблюдает за его действиями с холодным равнодушием. И, когда паук повторно наклоняется, чтобы наверняка выкинуть мусор туда, куда нужно, Чёрный, глядя ему в спину, интересуется внезапно охрипшим голосом: — Что с ним? Доктор оборачивается. На лице его скрытое торжество. — Ну? — Чёрного передёргивает. — Период реабилитации прошел. Динамика ясна. Теперь, главное, не запустить процесс. — Что это значит? — хмурится Чёрный. — Будет бегать быстрее, чем вы в мой кабинет, — выдаёт доктор, а Чёрному внезапно кажется, что не такой уж он и противный, как ему казалось. — Но только нужен тщательный уход. Ежедневная гимнастика, массаж, тренажеры, специальная обувь… Я мог бы предложить вам хорошую опытную сиделку и… Но Чёрный его уже не слушает. Он думает о Курильщике. Об уставшем, бледном и исхудавшем, но счастливом Курильщике. О ежедневном массаже, костылях и тренажерах. Он думает о том, как будет гулять с ним, меряя сквер у дома медленным, но таким важным для них обоих шагом. Он думает о том, как изменится на мгновение лицо Эрика при виде ортопедической обуви, до боли напоминающей мягкие «фазаньи» мокасины. О том, как, скрепя сердце, Курильщик будет осторожно переступать по паркету в этих несуразных башмаках. И о том, как к следующей весне он подарит ему ярко-красные кроссовки с полосатой, как леденец, подошвой.