Бабочка

Чонгук бежит, бежит сквозь высокую траву, прожженную жарким августовским солнцем, что стояло все еще высоко в небе. Он почти не чувствует ног, но продолжает бежать, не собираясь останавливаться, во что бы то ни стало. Его сердце бешено колотится в груди, норовя выпрыгнуть оттуда, пробив ребра. В ушах свистит, слышно, как упругая мышца перегоняет кровь по венам. Кажется, проходит что-то около часа, когда он натыкается на осушенный бассейн посреди высоких ясеней и елей. Он решает остановиться, садясь под раскидистым деревом, чья хвоя рассыпалась по земле. Легкие болят, а сердце все еще стучит в ребра оглушительно громко, перекрывая шум легкого ветерка, поднявшегося с моря, который ласкал верхушки деревьев, заставляя их медленно покачиваться. - Черт, - Гук шипит сквозь зубы, цепляя пальцами тонкую полоску на запястье. Ему с трудом удается снять белый пластиковый браслетик с руки. Он выкидывает его, прицелившись как можно дальше. Украшение приземляется где-то на дне бассейна, о чем оповещает глухой стук, эхом разнесшийся по пустому чану. - Эй? Оттуда выглядывает чья-то белобрысая макушка. Чонгук вскакивает на ноги и бежит прочь от бассейна, в котором, как оказалось, кто-то был. Бежит всего несколько метров, потому что бок пронзает острая боль от того, что слишком устал. Он замедляется, но идти не перестает, тяжело ступая по веткам и сучкам, которые с треском ломались под его весом. - Эй? - снова зовет голос. Гук отмечает, что голос довольно молодой. Может, ему не надо от него бежать? - Ты чего такой? - парень все еще стоит внутри бассейна, кажется, не собираясь к нему подниматься. Чонгук чуть-чуть успокаивается. - От кого бежишь? Гук оборачивается и смотрит на парня. У него выбеленные волосы и лисьи глаза, выглядывающие из чана. Кажется, ему можно... доверять? Чон медленно возвращается обратно, все еще держась за бок, в котором еще слегка покалывало. Ему теперь намного больше видно аккуратное лицо, которое вполне себе можно было бы назвать мордочкой. Красивая линия подбородка, скулы, будто отточенные резцом, губки бантиком и довольно крупный, но очень аккуратный нос. А еще ресницы, такие, что от них падает тень под глазами. Красивая такая, пушистая кайма. Чонгук смотрит на парня несколько дольше, чем полагалось бы. Пристально смотрит, изучает красивые черты, впечатывает их себе в память, думая, что никогда в жизни своей такого не видел. Бледная кожа казалось мраморной, а волосы почти сливались с этим оттенком. Во взгляде читалась ленивая, вальяжная заинтересованность. Чонгук ее с удовольствием принимает, интересуется сам. Уже без страха подходит еще ближе и садится на край бассейна, свешивая ноги вниз. - Куда ты идешь один? - Юнги смотрит на паренька, старающегося отдышаться, вздымая высоко узкую грудь. - Не куда, а от кого, - выпаливает совсем просто, без налета мистической какой-то там тайны. Дышит тяжело, хватая ртом горячий воздух. - Можно я отдохну здесь немного? - Надеюсь, ты не малолетний преступник, - старший, в общем-то, в шутку это сказал, но тот напрягается как-то, щуря глаза от яркого солнца и хмурясь, сводя красивые брови вместе. - Нет. Я просто хочу быть свободен. - Сбежал из дома? - парень кладет локти на край - он ему на уровне подбородка, и утыкается в них лицом, скрестив их. - У тебя реакция молниеносная. - Просто не хочу, чтобы меня нашли. Не хочу, чтобы люди лезли в мою жизнь и решали вместо меня, - Чонгук морщится. Усталые мышцы наслаждаются отдыхом, болят. - А ты что тут делаешь? Ты меня здорово напугал. - Я живу недалеко. У Чонгука вопрос застывает в глазах, так и не слетев с губ. Он бежал около часа, должно быть, он сбился с курса... - Слушай, а где мы сейчас, знаешь? - Чонгук закрывается от слепящего солнца рукой. Судя по тени, что отбрасывают деревья, сейчас что-то около четырех часов дня. - Конечно, знаю, - парень усмехается, подергивая плечиками. Чонгук почему-то уверен, что вот под этой кофтой, такой неуместной в жаркий день, именно плечики, а не плечи. Хрупкие такие, тонкие, с выпирающими косточками. Наверняка, усыпаны родинками или что-то вроде. Будто туда россыпь звезд опрокинули. - Мы к востоку от Ульсана, - отвечает белобрысый, прищурив один глаз. Его рука лезет в карман продранных в коленках джинс, чтобы достать пачку крепких сигарет. Чонгук не знает, что это, никогда не курил, но кажется, это "Мальборо", которые его старшие хены курили в школе. - Тут крохотная деревенька рядом, в минутах двадцати ходьбы, наверняка, название тебе ни о чем не скажет. Гук чертыхается. Ему надо было на юг, а он на востоке оказался. Ему надо на юг, срочно на юг, увидеть море, вдохнуть соленый морской воздух, увидеть родное небо, которое было особенно красивым по вечерам, после заката. - Мне надо в Пусан, - его голос дрожит. Глаза его закрываются от усталости, он опирается на руки, откидываясь назад и подставляясь слабому ветру. Его тело все еще горит, а футболка прилипла к спине от пота. - Прям пиздец, как надо. - Туда часа два-три ехать. Чонгук вздыхает. Он мог бы быть сейчас ближе к цели, намного ближе, если бы не сглупил и не сбился с пути, свернув далеко на восток. Адреналин в его крови перестал поддерживать жизненные силы, оставляя лишь одно ощущение усталости и тяжести во всем теле. Ему казалось, будто он сейчас провалится в сон. На самом деле, ему бы хотелось поспать. Очень хотелось бы, вчера он почти не спал, все лежал и волновался... - Эй, - его трясут за колено. - Спать собрался? Рука у парня прохладная, можно даже сказать, что холодная. Контакт секундный, но очень приятный и пускает тысячи мурашек по телу, заставляя слегка поежиться. Чонгуку нравится это прикосновение изящных пальцев. - Просто... Просто я устал. Мне надо передохнуть. - Я вижу, - голос красивый, глубокий. Гуку нравится, очень-очень. - Хочешь, пойдем ко мне? Я, если честно, уже изжарился. Чонгук не знает, что ему делать. Ему очень надо в Пусан, к морю, ему надо увидеть море... Но он слишком изможден, чтобы продолжить свой путь. К черту. Когда ему еще удастся встретить красивого парня, живущего в маленькой деревне и получить приглашение? Вероятно, это один шанс из миллиарда. - Да. Да, конечно. У Чонгука искрится жизнь в глазах. Она течет в его венах, по жилам, он сам - жизнь. В его глазах не звезды, но солнечные зайчики, а в улыбке спряталось само солнце. Так думает Юнги, зажавший меж тонких губ сигарету, которую так и не поджег. Он смотрит на него и не может сдержать слабой улыбки, трогающей уголки губ. Этот ребенок свалился ему на голову буквально несколько часов назад, в жаркий августовский полдень, когда он начинал свое ленивое утро с кружки остывшего вчерашнего кофе, про который он совершенно забыл и ушел прогуляться в лес. Чонгук показался из дубравы, раскинувшей свою тень у заброшенного бассейна, куда любил ходить Юнги, чтобы подумать о своем. Юнги нравится эта простота и легкость, с которой говорил малец. А еще нравилось то, как и о чем он говорил. Понравилось, как Чонгук обрадовался, увидев море, когда они вышли на опушку леса. Тот побежал по раскаленному песку и кинулся в море. Его счастливое лицо невероятно грело душу. Еще Чон Чонгук рассказывает о том, что у него дома, в Пусане, небо и море немного другие, чем здесь, рассуждает о выборе, данном каждому человеку и о рамках общества, которые он ненавидит. Рассказывает об этом всем он с таким запалом и воодушевлением, что Мин невольно заслушивается. У него грубоватый голос, похожий на шелест пшеницы на поле, что за лесом, а смех идет вразрез со всем этим сыпучим бархатом. Смех напоминает не звон колокольчиков или что-нибудь еще поэтичное, но напоминает теплые руки матери, а еще почему-то парное молоко. Высокий такой смех, звонкий, он нравится Юнги. - Я не самый гостеприимный хозяин, - чешет затылок старший, чувствуя некоторую неловкость. - Совсем забыл поинтересоваться, кушать хочешь? Наверное, ты проголодался. - Я бы с удовольствием! - Чон улыбается широко, покоряя Юнги "от" и "до". Мин готовит ему бутерброды на скорую руку и заваривает пачку рамена. Ставит на стол банку холодной газировки, а сам цепляет пакетик растворимого кофе, все же, остывший никуда не годится. - Это очень вкусно, - восторгается парень, за обе щеки уплетая лапшу. Видимо, он был действительно чертовски голоден. - Я сто лет не ел рамен. У нас не подают такую пищу, нам нужно придерживаться дие... Осекается. Спешит взять в руки сэндвич, намеренно хочет забить свой рот, чтобы не говорить дальше. А он не хочет, Юнги это сразу понимает. - Что же, тебе повезло, - смеется парень, стараясь разрядить обстановку. - У меня этого добра навалом, можешь хоть все съесть. Чонгук слабо улыбается, опуская глаза. В груди начинает болеть, очень сильно болеть. Настолько, что спирает дыхание. Он едва не давится куском ветчины и закашливается. - Эй-эй, не торопись, подавишься, - обеспокоенным тоном. - На, попей водички. Чон берет из чужих рук бутылку, жадно присасываясь к ней. Легче не становится. Ему надо в туалет, он прекрасно знает, что следует за этими приступами боли. - Прости, - сдавленно бросает он, спеша добраться до ванной комнаты. Юнги тревожно. Он смотрит на закрывшуюся белую дверь, за которой начинает шуметь вода. Почувствовав себя как-то неловко, парень решает выйти на крылечко, покурить. Его домик стоит у самого побережья, там, где зеленая, сочно-изумрудная трава встречалась с песком, создавая причудливый контраст. Шум моря, что неспешно лизало берег, успокаивает, настраивает на мирный лад. Наверное, именно из-за этого Мин и решил сюда перебраться. Здесь ему было намного комфортнее, чем в Сеуле, который несмотря на все его масштабы, давил и душил. - Я... Мне очень жаль. Наверное... - Не стоит оправдываться, Чонгук, все в порядке. Правда, - Юн для большей убедительности улыбается. - Садись. Чон смотрит на сигарету, тлеющую в меж бледных пальцев. Юнги это замечает. - О, прости, ты не куришь, да? Тебе, должно быть, неприятно, извини. Я потушу. Вот. Все. Гук очень хотел бы сказать, что курение шло хену и он мог бы, наверное, вечно смотреть на то, как он затягивается сигаретой, но его мутило от запаха табака. Поэтому лишь робко улыбается в ответ и садится рядом на плетеное кресло. Пенящиеся волны радовали глаз. На душе было хорошо. Боль в груди по-тихому отступала. Миллионы звезд светили светом давно потухшим, давно уже не горевшим ярко, пробивавшим темные материи далеких галактик. Чонгук сидел укутавшись в теплый коричневый плед и уткнувшись носом в огромную кружку с горячим чаем. Он сидел у костра, огонь обжигал ноги, но не согревал спину. Ему приходилось время от времени менять позу, чтобы не замерзнуть. Кресло, вытащенное Юнги с крылечка иногда поскрипывало. Сам хозяин сидел просто на песке, сказав, что ему так больше нравится. - Чем ты любишь заниматься, хен? - Что же... Я люблю музыку. Безумно. Правда, петь не умею, умею лишь играть на гитаре. - Это... Это круто, хен, - Гук отпивает из кружки. Чай вкусный, жасминовый. Напоминает тот, что постоянно заваривала себе бабуля. - Я бы тоже хотел играть на гитаре, очень-очень хочу. - Я тебя могу научить, - улыбка. Как же Чонгуку нравится эта улыбка! Такая искренняя, светлая, согревающая. Согревающая лучше, чем чаи, костер и самые-самые теплые пледы на свете. - Это не так трудно, как кажется. - Я... Думаю, завтра я уйду. Мне правда надо в Пусан. Хочу увидеть родные места, прежде чем... Хочу просто посидеть на набережной. - Жаль, - и Юнги действительно жаль. За этот день он успел невероятно привязаться к совершенно незнакомому мальчику. Казалось, он то самое вдохновение, та самая муза, которой ему в последнее время так не хватало. Из-за Чонгука Юнги захотелось закончить ту самую песню, которую он не мог дописать вот уже около года. - Слушай, не хочешь послушать как я играю? - С удовольствием. Мин приносит из дома бледно-желтую гитару и кусок какой-то бумаги. Садится снова на песок, устраивается поудобнее. Чон любуется его красивым лицом, изучает не менее красивые руки, что начали перебирать струны, извлекая успокаивающую мелодию. - У бабочки всего лишь... - Юнги прочищает горло. Видно, как он волнуется, не может решиться. - Эхм... Гуки? Можешь спеть для меня? Ты вроде говорил, что когда-то пел... Я не настаиваю, но у меня действительно ужасный голос. Чонгук улыбается широко-широко и принимает из рук Мина тот самый кусок бумаги, что старший принес из дома. Вчитывается в текст. В груди снова болит, но уже... Кажется, это болит душа. - Вау, хен. Это действительно потрясающая лирика. - Спасибо, - щеки невольно рдеют. - Начнем? Гук перечитывает текст еще и еще, не может начитаться. Сердце бешено стучит по ребрам, грозясь переломать их к чертовой матери. На глаза наворачиваются непрошеные слезы, что тут же смаргиваются. Нельзя подавать виду. ...У бабочки всего лишь день, Последний день, чтобы влюбиться и умереть, Но она сидит в закрытой банке, Из неё можно только смотреть Как улетают далеко Все кто был с нею рядом… Бабочка долбится в стекло – Ей больше ничего не надо.... Юнги забывает, как дышать и с трудом перебирает струны, когда Чонгук начинает петь. Он делает это с таким чувством, с такой болью, будто... Будто сам ее ощущает на себе. Будто он - это та самая бабочка из песни, что бьется об стекло, но не может улететь на свободу. Потрясающе нежный голос укутывает, обнимает. Кажется, что этот голос умеет лечить. - Чонгуки... Ты прекрасно поешь. Правда, потрясающе. - Спасибо, хен. Я старался. - Слушай, я не могу ее никак дописать. Переверни листок, там на обороте есть еще продолжение. Может, есть какие идеи? Чон изо всех сил старается не выдать в себе очередной приступ слабости, когда читает две строки: "Свобода придёт к ней лишь со смертью, Хотите верьте – хотите не верьте" - Никак не могу найти что писать дальше. У тебя, человека нового и свежего, наверное, найдутся прекрасные идеи. - ... Но ещё не поздно освободиться, разбить банку, сбежать из больницы... - печально напевает Чонгук. - Это... Это сильно, Гуки, - Мин не понимает, что с ним сегодня такое и почему слова не идут. - Как ты сказал? Сбежать из больницы?... Я впишу, боже, мне срочно нужна ручка, пока мы не потеряли шикарную мысль!... - Прости, хен, я очень устал, - Чон резко встает с кресла, едва не уронив плед с колен прямиком в костер. Не хватало еще сгоревших вещей. - Я пойду спать. Спасибо, что постелил мне. Я очень благодарен. Юнги очень хочет что-нибудь сказать, но может лишь выдавить из себя тихое "спокойной ночи". Смотрит вслед парню, что скрывается в дверях дома, а потом переводит взгляд на оставленный листок на кресле. Ему очень срочно надо было вписать текст, пока он ничего не забыл. Утром Мин просыпается и не обнаруживает Чонгука на диванчике. На нем лишь аккуратно сложенное постельное белье. Дом совсем крохотный и за минуту становится понятно, что мальчика в доме нет. Разочарованно вздохнув, Юнги решает, что тот, как и планировал ушел, чтобы продолжить свой путь в Пусан, который он так хотел увидеть снова прежде, чем... Прежде, чем что? Он не знает. Легкие просят утренней дозы никотина и парень поддается нужде. Выйдя на крылечко, он видит, как Чонгук лежит на берегу, раскинув руки и позволяя волнам лизать его пятки. Почувствовав некоторое облегчение и радость, Юнги неспешно идет к младшему. - Эй, Гук! - старший прячет пачку сигарет в карман, шлепая босыми ногами по песку. - Гук, ты рано встал! Сейчас только девять утра. Я подумал уже, что ты ушел и... Честно говоря, рад, что застал тебя. Хочешь позавтракать? Чонгук? Подойдя ближе, Мин чувствует, как липкий страх окутывает его с ног до головы. Сердце падает вниз, в пятки, а кровь в жилах стынет. Чонгук, еще вчера красиво улыбающийся и полный жизни, лежит на песке бездыханный, совсем бледный, даже уже сероватый. С щек и губ ушли краски, волосы будто потемнели. Падая на колени, Юнги раздирает кожу об песок, но это его не заботит. Он лишь трясет парня за плечи и просит очнуться. - Чонгук, Чонгук! - он прекрасно понимает, что он уже мертв. Кожа, холодная, словно мрамор врать не может. И глаза его не могут обманывать. Однако, он не хочет верить и не понимает, как это произошло. - Чонгук, очнись! Слышишь? Я... Я заварю рамен, хочешь? И сыграю тебе на гитаре, эй! Рамен? Гитара? Серьезно, Мин Юнги? Сам про себя ругаясь, парень не может унять нарастающую панику. Что ему делать? Становится трудно дышать. - Так вы говорите, что просто встретили этого паренька в лесу? - Я вам уже сто раз это сказал, офицер, - Юнги продолжает смотреть на то, как приехавшие медики паковали мертвое тело в мешок. В груди зияла пустота, которая всасывала в себя все силы. - То есть, хотите сказать, что до вчерашнего дня совсем не знали Чон Чонгука? - Да, офицер, совершенно верно. Я его встретил вчера и... И все. Получилось так. - Вы были в курсе, что Чон Чонгук находился в розыске? - Нет, то есть, да, я знал, что он хотел куда-то уехать... Погодите, как в розыске? - Мин впервые за весь разговор смотрит полицейскому прямо в глаза. - Что? - Чон Чонгука начали искать вчера, он сбежал из больницы Святого Адриана. - Как из больницы?... "Но ещё не поздно освободиться, Разбить банку, сбежать из больницы" - Вот так, господин Мин, - мужчина видит смятение и растерянность на чужом лице. - Пациент страдал тяжелым онкологическим заболеванием. Полицейские уезжают, а с ними и медики, забравшие тело Чонгука. Юнги снова остается один в своем домике на берегу моря, однако, чувствует себя одиноким как никогда прежде. Раньше ему нравилось одиночество, он за этим и приехал сюда, но теперь одиночество его пугало. Он хотел снова слушать чужие рассказы о Пусане, о школе, о том, как он не любил уроки математики в школе. Хотел слушать про все, что угодно, лишь бы не быть одному. Юнги возвращается к бассейну пару дней спустя, которые он пролежал дома в абсолютной тишине, и находит сломанный пластиковый браслет с написанным на нем черным маркером: "Чон Чонгук, №970901". Этот браслет Юнги так никогда и не выбрасывает.