Твой диагноз - моя шизофрения

– Как Вы себя чувствуете?       Он заходит в палату ровно в то же время, что и вчера… и позавчера... и… всегда.       Я медленно открываю глаза, уставившись в потолок. Белый. Но не идеально белый. Если прищурить левый глаз, то можно увидеть серые трещины. А если прищурить правый – то становятся заметными желтые пятна. Мне хочется смеяться, точнее, хихикать. Но я старательно подавляю это в себе, внимательно следя за тем, чтобы на лице не отражались лишние эмоции. Я знаю, что он за мной следит. – Хорошо, – осторожно отвечаю, все еще не глядя на него. Судя по шороху халата (надо признать, мягкие тапочки ступают абсолютно бесшумно. Настолько, что их не слышу даже я), он проходит от двери к белому стулу и садится, заправив полы между ног. А синий планшет, с прикрепленной к нему черной с позолотой ручкой, кладет на колени. Руки ложатся сверху – левая на правую. Четыре пальца правой ухватились за край планшета, а большой упирается в щелкающий кончик ручки. Левая лежит расслабленно, указательный палец слегка оттопырен, он почти касается большого. Почти. Плечи у него напряжены – старается сидеть с прямой спиной, несмотря на сопротивление непривыкших к этому мышц. Губы одинаковые по размеру. Прижаты друг к другу, но не плотно. Так, что видны белоснежные края передних зубов. Над верхней губой усы. Короткие, подстриженные с утра маленькими ножницами. На резко выступающих скулах мелкая щетина. Кожа порозовевшая. Значит, пытался выбрить щеки начисто. Темные брови большие, словно гусеницы. Одна выше другой. И обе сползаются к переносице. Глаза. Глаза голубые. Но это не чисто голубой цвет. Скорее, он похож на голубой холст, на который кто-то разлил темно-синюю краску. Черные зрачки сужены, потому что в палате светло. – Мхм… – Мычит. Пишет что-то в планшете. Поднимает глаза на меня. – Как Вам спалось? Что-нибудь снилось сегодня?       Все еще смотрю в потолок. Белый. С серыми трещинами и желтыми пятнами. Трещины и пятна нечеткие, немного расплываются – потому что перед глазами эта противная белесая муть. Но я же к ней привык. – Что мне снилось сегодня? – переспрашиваю. Дожидаюсь утвердительного "угу" и нарочно улыбаюсь. Не торопясь (я знаю, что он будет ждать и смотреть на меня), начинаю говорить. – Солнце. Оно было яркое и теплое. – Было темно, как и во всех моих снах. А в неестественно черном небе – луна. Снова улыбаюсь, словно вспоминаю нечто хорошее. – И трава. Зеленая. Я люблю зеленую траву. – Трава пожухлая. И голые деревья раскачиваются, скрипя. Ветки, словно лапы, мельтешат на черном фоне неба. – А вокруг деревья. Зеленые, с красивыми листьями. И Баскет. – Ваш пес? – Уточняет, старательно царапая ручкой по листу. – Да. Мой пес. – Мой мертвый пес, из горла которого с булькающим звуком вытекает кровь. Она багровым пятном расплывается вокруг тела, приминая траву. – Он лает. И прыгает возле меня. Наверное, хочет играть. – Хорошо. – Смотрит на меня в течение нескольких секунд, чуть улыбаясь. – Что еще?       Улыбаюсь шире, чувствуя, как холодеют под одеялом руки, а по телу пробегает дрожь. – Мои друзья. Кажется, они играют в… волейбол. – То чудовище играет их головами. Оторванными головами, забрызгивая траву и тело пса липкой кровью. Дыхание сбивается от немого ужаса, охватившего меня. На секунду закрываю глаза, не убирая с лица улыбки, и пытаюсь прогнать образы сновидения. Ему же кажется, что я просто наслаждаюсь воспоминаниями. Молчу, давая понять, что закончил. Открываю глаза. – Значит, кошмары больше не снятся? Только положительные сны? – Он поднимается со стула – я отчетливо слышу шуршание халата (ведь мягкие тапочки ступают бесшумно), – и подходит к моей кровати. Я перевожу взгляд на него, впервые видя его лицо. Моргаю в бесполезной попытке прогнать белесую муть и рассмотреть его лучше. – Да. Только положительные сны, – повторяю его слова, смотря ему в глаза. Так он поймет, что я не вру. – Отлично. Значит, лечение пошло Вам на пользу. – Он улыбается. Искренне. Правда рад тому, что я в порядке? Хорошо. Наклоняется, попутно доставая из левого кармана халата маленький фонарик в зеленом металлическом корпусе. Светит мне в глаза – сначала в правый, потом в левый. Больно. Но я нарочно не щурюсь. Он не должен знать, что мне больно. Потому что пять круглых, желтых, горьких таблеток лежат в щели под кроватью. Лежат. В щели. А не рассасываются по моим венам.