Porno Infinito

Киллуа скидывает обувь, усевшись на пень, и Гон замечает на его бледной коже потертости. Замерев, он следит, как Киллуа поднимает ногу, согнув, кладет на свое колено, касается сбитой в кровь крупной мозоли. Гон помнит, что Киллуа привык терпеть боль, но не может одобрить того, что Киллуа о себе не думает. — Ты чего молчал, идиот! — вырывается у него. — Малы стали, — Киллуа пожимает плечами и улыбается. И прикрывает рукой поврежденное место. От его улыбки по телу Гона расходится дрожь. В ней что-то такое, от чего рот наполняется вязкой слюной. Да, Гон и забыл, что они же растут. Везде. И то, что раньше казалось совсем незначительным, теперь доставляет проблемы. Например, раньше Гону было совсем все равно, какие у Киллуа тонкие лодыжки. Совсем все равно, что, когда он поднимает уголки губ, на щеках появляются ямочки. Гон сгорает от жара, от желания к ним прикоснуться. И ему наплевать, за Киллуа или нет! Гон бездумно к нему приближается, опускается на колени, не замечая, что их колет трава. Накрывает ладонь Киллуа, все еще обхватывающую ступню, своей рукой, убирает ее, лично убеждается, что нужно смазать мазью, что лежит у него в рюкзаке, но не спешит оказывать помощь. Потому что Киллуа замирает, весь подбирается. Гон чувствует пальцами его пульс — такой же частый, как собственный. Словно не веря своим ощущениям, он гладит пальцами чужое запястье, не осознавая, что прикосновение перешло в ласку. Киллуа не шевелится. И не протестует, когда Гон властно убирает его руку в сторону, отпускает ее и склоняется к его ноге ближе. А потом Киллуа словно просыпается, но, когда пытается дернуться, Гон так сдавливает пальцы, что он замирает снова. — Ты с-сам ч-чего? — выдыхает он, когда Гон осторожно касается его кожи языком. — Ничего, — говорит Гон, но, вопреки смыслу слова, в его голосе волнение. — Так скорей заживет, — добавляет он, стараясь быть убедительным. — А… — теряется Киллуа. Больше он ничего не может сказать, когда Гон размашисто проводит языком по внешней части ступни, где совсем не болит. Гон делает это снова и снова. Столько раз он хотел попробовать эту кожу на вкус, а теперь вот — решился. На языке оседает чужой вкус — чуть соленый, незабываемый, до невозможного приятный для Гона. Если бы сейчас Киллуа надумал его оттолкнуть, Гон готов бы был с ним даже подраться. Но тот ничего не предпринимает, лишь робко, совсем неуверенно касается плеча. Но его пальцы тут же сжимаются — тоже сильно, до невыносимого больно впиваясь в тело, когда Гон обхватывает губами его большой на ноге. Гон не вздрагивает, не отстраняется, принимаясь сосать его, как сосал бы конфету, жадно обводя языком. А потом принимается за второй и за третий, покрывает влажными поцелуями всю ступню, задерживаясь на выступающей косточке сбоку. Киллуа склоняется к нему все ближе, пока тепло не касается губами волос у виска. И протяжно стонет Гону прямо на кожу, у самого уха. От его голоса у Гона темнеет в глазах. Он забывает, зачем это начал, и о том, кто он такой, и о дружбе, и о том, что было до этого момента с ним в жизни. Он рывком поднимается, поднимая с собой Киллуа, прижимая к себе одной рукой. Тот так и не разжимает пальцев на чужом плече, благодаря чему Киллуа с Гоном оказываются лицом к лицу. Гон тут же целует его в губы, в горячие щеки, снова — в губы. И, когда Киллуа приоткрывает рот, пытаясь ответить, Гон толкается туда языком. Так они какое-то время стоят, Гон не может оторваться, их дыхание перемешивается, становясь все более жарким. Лишь спустя несколько минут, когда Гону больше невыносимо крутить бедрами, чтобы получше ощутить вставшим членом возбужденный член Киллуа, он отстраняется и сует руку в чужие шорты. Киллуа что-то протестующе буркает, но замолкает, когда Гон принимается быстро дрочить ему, двигая рукой так размашисто, как позволяет теснота. Лишь теперь Гон отвечает: — И ты мне, ладно? Всхлипывающих на вдохах Киллуа — подчиняется. Так они и стоят, Гон старается вовсю, сам постанывая, — движения Киллуа становятся все более смелыми. Когда они догадываются стянуть шорты на бедра, Гону становится хорошо, как никогда в жизни. В голове его лишь один Киллуа, жар скручивается комком внизу живота, ощущая пульсацию в своей руке, Гон тоже кончает. Глядя прямо в лицо Киллуа. Тот не опускает головы, но глаза его изумленно расширены, в них дрожат зрачки. Казалось бы, это уже невозможно, но глаза Киллуа становятся еще больше, когда Гон поднимает руку к лицу и облизывает свои пальцы. Перепачканная рука Киллуа давно висит плетью. Он безмолвно наблюдает, с каким выражением лица Гон смакует на вкус его семя. А Гон и не осознает, что это — может смущать. Ему важно впитать в себя каждую ноту вкуса, запаха — на всю жизнь. Но, закончив, он опоминается, улыбается. Они еще не успевают привести в порядок одежду, когда он, будто бы ни в чем не бывало, лишь только самую чуточку хрипло, говорит: — Пойдем в город. Там и новые купим. Все еще не пришедший в себя, Киллуа лишь кивает. — И я тебя на спине понесу, — добавляет Гон. Тут Киллуа словно прорывает: — Я и сам могу, и, и, и… — он беспомощно запинается, не может выразить мысли, словно нарочно отдавая инициативу другому, и облегченно переводит дыхание, когда тот спокойно ее принимает. — И комнату снимем, — заканчивает Гон, не отводя от него взгляда. — Я так хочу, — продолжает он заискивающе, будто уже умоляя. Киллуа лишь снова кивает, соглашаясь.