Porno Infinito

Они идут вперед по дороге из желтого кирпича, четверка друзей, чьи пути волей судьбы пересеклись. Этот путь — целый мир, и иногда Киллуа кажется, что они нарочно постоянно сходят с тропы, ищут повода, чтобы его затянуть. Это странно, ведь сперва каждый из них хотел как можно скорее исполнить заветное желание. Киллуа тоже имел свое, но только то, кажется, теперь переменилось. В конце дороги их ждет город, а в нем — всесильный волшебник, точнее — волшебница, что исполняет желания. Когда они получат, что должны — истории настанет конец. Киллуа не хочет его. Хотя сперва он считал, что нелепая сказка должна иметь быстрое окончание. Ведь в ней он почему-то, к своему стыду, одет девчонкой, да не просто наряжен без соответствия полу, а разодет с иголки, словно собирается на торжество. У него белая блуза с кружевным воротничком, заправленная в широкий черный бархатный пояс, и слишком пышная юбка в цвет глаз, с пушистым подъюбником. Корсет, пошитый под грудь, так сильно перетянул талию, что та стала до невозможности узкой. Одежда всегда как будто новенькая — не порвать, не попачкать. Одним словом, волшебная, как и многое вокруг. Только вот слишком уж специфическая. В волосах повязаны большие голубые банты. Чулки плотно обтянули ноги. Девчачьи башмаки на каблуках гулко стучат по дороге, словно та из золотых кирпичей. Но будь она даже из золота, Киллуа вряд ли бы заинтересовался ей, ведь рядом шагает Гон, пусть он и не из драгоценных металлов, все равно интересует сильнее всего окружающего. Он — человек, созданный полностью из железа. Это так странно, что внутри он — абсолютно пустой, что он такой высокий, что Киллуа ему только до груди. Странно то, что он считает себя неспособным любить никого. По чести, он, наверное, один из самых любящих людей, которых Киллуа знает. Как и знает о том, каким теплым на самом деле может быть гладкий металл его тела. Гон хочет попросить у волшебницы сердце. Неплохое желание. Он берет Киллуа за руку, не занятую топором, гладит пальцы, обжимает кулаком указательный. Корсет мешает быть неутомимым, шаги Киллуа слабеют, стук башмаков становится менее гулким. Идущий рядом Гон поразительно внимательный и чуткий. — Давай я понесу тебя, — предлагает он, — на плече. На втором плече у Гона огромный топор — им можно за один взмах срубить средней толщины дерево или перерубить человека. Киллуа соглашается, и Гон поднимает его, сажает так, что удобно обвить руками железную шею. — Ты устал, — в это время говорит Леорио Курапике. Леорио и Курапика — два остальных попутчика. Курапика странный: у него волосы, словно из соломы, да и сам он иногда кажется вот-вот переломится, как соломинка, но на самом деле он крепкий, и любой удар выдерживает так, словно внутри — солома. Он считает, что желает лишь только мести. Вот Леорио с ним не согласен. Леорио вообще перечит кому угодно, громко кричит, чавкает и храпит. Курапика зовет его животным, да и не ошибается: Леорио и в самом деле похож то на пса, то на льва, но не песочного цвета, а на черного — в зависимости от обстоятельств. А себя Леорио считает робким, ему бы вот стать посмелее. Но только волшебница может помочь, так он думает, хотя более бесстрашного человека Киллуа не встречал. Ведь он пытается предложить гордому Курапике взять того на руки, хотя сам вовсе не железный. Тот лишь воротит нос. Словно Леорио и знать не знает. Они немного смешные, особенно сверху. Киллуа улыбается, приникая к Гону еще плотнее. Потом уважительно глядит на его огромный, заточенный, словно лезвие, топор. Его Гон чертовски опасен, и Киллуа приятно осознавать, что они теперь — вместе. Сперва они были каждый по себе, со своими целями, со своими мечтами. Но Киллуа забыл о своей. Кажется, ему просто положено вернуться домой, потому что так положено в этой сказке, это правильный, мудрый конец. Дорога извилиста и полна преград, но вчетвером их можно преодолеть. Их путь полон стоянок в красивых местах, и жарких битв, и приключений. И Гон всегда рядом — как большая железная тень, готовый взмахнуть смертоносным топором по одному слову Киллуа. Гон и сейчас рядом, когда Киллуа направляется в лес, заявив Леорио и Курапике, что хочет прогуляться. Под предлогом, что Киллуа нужна защита, Гон следует рядом. Стоит им немного углубиться в лес и отыскать удобную поляну, как Гон тянет Киллуа к себе. — Я соскучился, — говорит он и осторожно обнимает, гладит по спине, по пушистым волосам. Металлический палец играет с бантами, поднимает Киллуа за подбородок. — Я боюсь развалиться на части от желания обладать тобой, — без шуток говорит Гон, и Киллуа обдает жарким возбуждением. Большие, кажущиеся неуклюжими на вид руки тянут в разные стороны завязки блузки, обнажая чуть вспотевшую кожу, яркие большие соски и кружевную оторочку корсета, проходящую сразу под ними. Широкий пояс летит к ногам. Гон весь из железа, весь, абсолютно весь, и Киллуа всякий раз удивляется — почему он такой подвижный, почему такой ловкий и гибкий, ведь при каждом его движении слышен металлический лязг. Гон осторожно ложится на траву, и говорит: — Иди ко мне, — говорит медленно, и в желто-коричневых линзах, служащих Гону глазами, Киллуа видит желание и голод. Он знает, чего Гон хочет. От страха, что будет больно, Киллуа давно избавился, поэтому он медленно приближается, опускается на Гона, выгибаясь, как выгнулась бы кошка, и от корсета становится нечем дышать. Киллуа бы просто упал, приближая грудь к лицу, от которого веет не живым дыханием, а почему-то жаром, словно от зажженной спички, но Гон поддерживает его железной рукой, и слышится скрежет. Киллуа опирается руками о землю, прихватывает траву, ложится грудью на лицо Гона, и железные губы до невыносимого медленно сжимаются вокруг его левого соска. Прихватывают, как прихватил бы зажим. Приятная истома пронзает все тело, сползает до кончиков пальцев ног. Язык у Гона такой подвижный, словно сделан из ртути. У Гона на самом деле много таких вот подвижных частей неизвестно из какого металла, но есть и жесткие, неманевренные части — такие, как слитый без швов стольной торс с четко очерченными грудью и ребристым прессом. Но такое тело нуждается в уходе, боится воды. Поэтому Киллуа старается, чтобы слезы, что набежали на глаза не от печали, а от непереносимого наслаждения, падали на траву. Чтобы пот капал на траву. У Гона нет слюны, но сосок Киллуа скоро становится припухшим и влажным. А еще увеличивается почти втрое больше второго соска, которого Гон не касался. Горит от зуда и легкой боли, и почему-то это сильно заводит. Киллуа медленно отстраняется, сползает по Гону и отцепляет масленку от его пояса. Он свинчивает небольшую крышку, капает машинным маслом себе на палец, проводит им по губам Гона, по его языку. Гон глухо стонет. — Киллуа, — говорит Гон после этого, — какой ты красивый… Когда волшебница даст мне сердце, обещаю, что буду очень-очень любить тебя. А пока… смажь меня всего, Киллуа. И себя. И дай мне почувствовать себя по-взрослому, дай сделать себе хорошо. Киллуа смущенно дышит, не отвечает, предпочитая словам действия. Он заливает по несколько капель масла в каждый сустав и особое внимание уделяет выдвижному железному члену, металлическому и гладкому. Ему можно придать несколько углов на выбор. Киллуа перебирает по нему пальцами, и Гон стонет. В первый их раз было ужасно странно заниматься сексом с человеком из железа. Киллуа до последнего считал, что откажется, либо что это будет как с игрушкой. Но теперь он четко знает, что Гон чувствует своим железным телом не хуже, чем иные ощущают кожей. Наполняя маслом металлические яички, Киллуа почти до половины опустошает масленку. Затем перекидывает через Гона ногу, задирает юбку. Корсет готов вот-вот разорваться, кружева, украшающие нижнюю юбку, щекочут сделанный из плоти член Киллуа, щекотно касаются головки. — Ты потрясающий, — восхищенно говорит Гон, и тогда, чтобы порадовать его, Киллуа поднимается на ноги и меняет позу. Разворачивается, переступая через него, снова выгибается, расставляя ноги. Теперь Гону хорошо видны его кажущаяся пышнее из-за утяжки задница: белоснежная, округлая, с хорошо разработанной яркой розовой дыркой, и худые бедра, и резинки чулок, и кружевная оторочка последних. — По-настоящему потрясающий, — в голосе Гона такое восхищение, что Киллуа готов таять, как кусок сахара в чае. Ветерок обдувает пылающее лицо, асимметричные по размерам соски. Жгучее нетерпение, желание скорее принадлежать Гону, делают Киллуа торопливым. Он поспешно подбирает душные каскады юбок повыше, а второй рукой гладит себя по ягодице, оттягивая ее в сторону, касается подушечками указательного и среднего пальцев до ануса. Его мышцы легонько пульсируют, хорошо ощутим ток крови. Киллуа вводит в себя скользкие от масла пальцы и раздвигает их из стороны в сторону. Гон глухо стонет, не торопит, ему уже хорошо от того, что он вот так наблюдает. — Ты лучше всех, — шепчет он. — В этой одежде и такой горячий… Я не заслуживаю тебя… Киллуа улыбается. Он польщен. Да, он горяч. Да, он перестал жалеть о том, как его приодела сказка, когда понял, насколько соблазнительно выглядит в этом наряде. Его чувственность пробудилась, и аппетиты в сексе стали так высоки, что, наверное, обычный мужчина из плоти не справился бы с тем, чтобы по-настоящему утолить их. А Гон вот неутомим. Дав ему вдоволь полюбоваться на себя и закончив растяжку, Киллуа снова разворачивается, опускается сверху, дрожа от предвкушения заполненности огромным членом. Разработанные под его размер мышцы плотно обхватывают металл. Киллуа откидывается на обхватившие его надежные сильные руки. — Я буду очень любить тебя, Киллуа, когда волшебница даст мне сердце, — повторяется Гон. — Буду очень любить тебя. И Гон прибавляет скорости, раздалбливает Киллуа изнутри. Это жестко, это сродни чему-то животному, но Киллуа только сладостно стонет, и думает: «Да ты меня уже любишь». Но не говорит этого, сотрясается от оргазма и долго молчит, дергаясь на Гоне, когда тот всплескивает ему внутрь ставшее горячим масло. Мелкими порциями, чтобы обострить ощущения. Это так крышесносно, что Киллуа на некоторое время лишается почти всех чувств, и лишь блаженная истома перекручивает что-то у него внутри, как механик мог бы крутить крупную гайку на одном из шарниров Гона. Тот теперь двигается совершенно бесшумно, его крепкие руки поднимаются без единого звука. Гон совершенно легко мог бы раздавить Киллуа, сделать больно, но он умудряется ублажать так, что на теле не остается ни одного синяка, лишь приходится потом тщательно промывать зудящую задницу и прикладывать жеваный подорожник к соску. Гон, выросший в лесу, знает лекарственные растения. Это удобно, ведь они почти все время на природе. Но привести себя в порядок можно и позже. Они долго лежат рядом на спине, переплетя пальцы. Большой и маленький. Металлический и белокожий. По-мужски красивый и похожий на девочку, когда юбки прикрыли бедра, на девочку с плоской грудью и невыносимо тоненькой, словно кукольной талией. Сказка устроена так, что пятна масла медленно сходят с белоснежной ткани, синяки исчезают с тела. Даже запах машинного масла развеивается, остается лишь запах секса. По нему Курапика и Леорио давно поняли, что Киллуа часто занимается сексом с железном человеком, но не осуждают. Киллуа однажды сам застал их за подобным. Может быть, однажды Леорио, который уже настолько смел, что готов с голыми руками либо с одним ножом броситься вперед, чтобы защищать друзей, уговорит Курапику изменить желание. Ему нужна не месть, а, наверное, мудрость. Мудрость, чтобы не упасть ради этой мести на дно, не сделаться злым, ведь злоба, как огонь, может опалить не только его соломенные волосы, не только сердце, а оставить от разума угольки, и тогда от него почти ничего не останется. — Я думал о том, что тебе нужно вернуться домой, — почти робко заговаривает Гон. — Это совсем не мое желание, — отзывается Киллуа. — А… каково оно? — Киллуа ощущает, что железные пальцы вздрагивают вокруг его ладони. — Я не хочу расставаться… с тобой. Вот мое желание, Гон… — шепчет Киллуа и просыпается. И Гон тут же ставит аудиокнигу про сказку о дороге из желтого кирпича на паузу. — И я не хочу расставаться, — серьезно говорит он возбужденному сном Киллуа. Да, похоже, не врали о том, что-то, что звучит вокруг тебя, пока ты спишь, может войти в сны, изменить их. Киллуа даже рад, что решил послушать сказку, в детстве он не слыхал ни одной, но вот интереса не вызвало. Лишь сонливость. Больше сейчас Киллуа волнует возбуждение, страстная жажда разрядки. Футболка Гона, единственное, что на нем надето, вся увлажнилась от пота. — И я не хочу, — говорит Гон. А потом тянется к Киллуа, встает на четвереньки, готовый взобраться сверху, постель сильно проседает под его тяжестью, много превышающей теперь вес самого Киллуа. Гон сильно переменился за последний пяток лет. Лицо кажется действительно выточенным из железа. И играющие под этой обманчивой маской страсти, вынуждающие напрягаться мысли больше не отражаются на нем так ярко, как было прежде. — Знаешь… — медленно говорит Гон, — ты так соблазнительно спал. Я видел, что ты возбуждаешься, и чуть не изнасиловал тебя. — Признается он, стояк через трусы упирается в голень Киллуа. По-железному твердый, горячий даже через ткань — Гон чуть подергивает им, чтобы подразнить собой. Киллуа знает, что Гон бы не насиловал. Он сильно изменился не только внешне, теперь он довольно часто имеет дело с убийствами. К самому Киллуа он теперь относится с нежной заботой — один в один железный человек из сна. Хотя… Тот же и был его Гоном! И однажды Киллуа нарядится для него в корсет, чулки и юбку, и позволит наблюдать, как Киллуа подготавливает себя. Но все потом — сейчас желание слиться с Гоном слишком велико, тот так близко и уже тоже готов. От его горячего дыхания кожа пламенеет и собирается в мелкие мурашки. Гон настолько горяч, что кажущееся отлитым из металла лицо дисгармонирует с темпераментом. — Мне снился ты, — улыбается Киллуа, провокационно разводя ноги. — Так изнасилуй сейчас! Но когда Гон ведет раскрытой ладонью по его бедру, подбираясь все ближе к паху, Киллуа резко тянет его на себя за плечо, роняет его ставшее таким невозможно большим и тяжелым тело, змеей отскальзывает в бок, тут же перекидывая ногу через Гона, приспускает его трусы, высвобождая такой же огромный, как во сне, член, подрагивающий, испускающий живой жар член. Естественная смазка густо течет по крупной головке. Помогая себе рукой, Киллуа поспешно вводит его в себя, подрагивает, стискивая мышцами, делает первое движение-полупрыжок, выпуская его из себя на треть, а потом снова насаживается — глубоко, по самые яички. — Ты лучше всех, — счастливо стонет в ответ Гон.