Клеверовый запах

— Слушай, а у тебя девайс есть? — тихо спросил тот рыжий парень, который пару часов назад, когда Илана ещё таскала вещи, допытывался, где здесь можно поставить палатку. Двое его друзей, как и прежде, маячили неподалёку, но на этот раз без рюкзаков — видно, стоянку они всё-таки нашли. — Найду, если поделишься, — отозвалась Илана, выбираясь из собственной свежеразложенной палатки. Незнакомец кивнул, и она поспешила на другой конец Эдема к бане — увидела днём, куда Марс прячет водник. Дождь, ливший три дня, к вечеру наконец перестал, но низкие тучи ещё заволакивали небо. Костёр в бунгало не горел, на гамаке под навесом спал, завернувшись в одеяло, Джем, и если б не он, можно было решить, что Эдем совсем вымер. Когда она приходила в гости, здесь всегда было полно народа, а теперь, когда переехала сюда жить… Парни переминались с ноги на ногу у её палатки, когда Илана вернулась с кувшином, в котором плавала обрезанная бутылка. Колпак найти не удалось, пришлось сделать его из фольги. Илана попросила не накуривать её, а завернуть кропаль в бумажку, и, когда гости закончили свои дела и ушли, она, сжимая подарок в кулаке, отправилась к роднику. Дух встретил её в чём мать родила, за исключением бинта на ноге. Мокрые джинсовые шорты и оранжевая рубашка болтались на ветвях дерева. Как он постирать-то ухитрился, неспособный ходить? Впрочем, всегдашняя жизнерадостность ему не изменила. Не успела Илана продемонстрировать добычу, как Дух сам протянул ей что-то в ладони: — Вот… Подарок тебе. Я сам сделал. Приглядевшись в темноте, она увидела крупную раковину рапана, залитую внутри сероватым воском, из которого торчал фитиль. — Как здорово! — искренне восхитилась Илана. — Спасибо тебе! Она чмокнула его в бородатую щёку, и он испуганно вытаращился на неё, попавшую в ореол света от свечей: — Что с тобой? — Подралась, — поморщилась она, трогая синяк на скуле. — Не только же тебе в приключения попадать. А у меня для тебя тоже кое-что есть… — Мыс ему отомстит, — убеждённо сказал Дух. — Ей, — вздохнула Илана и продемонстрировала своё подношение — к бурной радости Духа. Они лежали на деревянном настиле возле палатки и глазели на звёзды сквозь чёрную на фоне синего неба листву, похожую формой на знак инь и ян. Сильно пахло ароматическими палочками. Дух смахивал в их сторону дым от одной из них и журчал про то, что в настоящих благовониях содержится ТГК, как и в конопле, и Илане казалось, что она в самом деле ощущает его нарастающий эффект. Она тронула пальцами нежную кожу на сгибе его локтя, скользнула вверх по буграм мышц, перешла на ребристую грудь… — Мне надо в больницу, — тихо сказал вдруг Дух, не меняя интонации. Илана не сразу поняла, о чём он — её мысли были заняты совершенно другим. — Что, сейчас? — улыбнулась она, очертив мизинцем кружок вокруг его соска. — Да, сейчас, — серьёзно ответил он, и Илана резко села. Из живота наверх поднимался колючий холод. Вот и подействовали все коллективные уговоры… Правда, в самый неподходящий момент. — Может быть, утром? Сейчас темно, никто не работает, мы накуренные, а ты ещё и голый. Ты тут три дня сидишь, мне кажется, шесть часов роли не сыграют, даже если у тебя там гангрена… Что там у тебя? — Всё нормально, — отмахнулся он. — Так нормально или срочно надо в больницу? — Илана закатила глаза и скрипнула зубами. — Надо. — Он закрыл лицо руками. — Хорошо. Правильно, — медленно ответила она, подавляя нарастающую волну злости. — Давай я приду на рассвете, вызову «скорую», приведу врачей, и поедешь, ага? — Ладно… Спасибо тебе. Он улыбнулся коротко и нервно, а не как обычно — во весь рот, и сердце Иланы болезненно сжалось. Она соскользнула с настила: — Пойду спать, и ты ложись скорее, завтра будет трудный день. Про свечку-ракушку она даже не вспомнила. Эдем оставался пустым и безжизненным, даже Джем куда-то исчез, только перекати-поля не хватало. Вику можно было не ждать — утром, когда Илана затеяла переезд, ей рассказали, что вчера у неё начались схватки, парни ухитрились поднять её наверх, и в «скорой» она родила мёртвую девочку. Илана искренне полагала, что такая судьба идеальна для нежеланного ребёнка курящей, пьющей и необследованной матери, куда лучше болезней, небрежения и сиротства. Шуа наверняка сочтёт так же. Из головы не шёл их разговор на его дне рождения, которому, как она заметила, он был не больно-то рад, и под веществами Шуа разговорился и рассказал ей, почему — и почему Матвей каждый год устраивает этот фестиваль в попытках его отвлечь и развеселить. «Лучше бы я умер в родах, — спокойно, без всякой рисовки, сказал он, — для всех было бы лучше». В общем, Вику можно было не ждать как минимум несколько дней… Но остальные-то где? Ни поделиться ни с кем, ни заручиться поддержкой на утро, а она, честно говоря, надеялась, что кто-нибудь опытный и надёжный вроде Марса разделит с ней трудности вызова «неотложки» в чужой стране для человека, который, хотя и неспособен самостоятельно передвигаться, умирать прям щас тоже не собирается… Видно, это её собственный крест, любишь ухой угощаться — люби и в больницу отвозить, как-то так… Ну что ж, значит, она его — крест, не Духа, — донесёт. Илана поразмыслила, не сбегать ли на закатник — может, помощники отыщутся там, может, даже братья с Пелагейкой уже вернулись. Хотя вряд ли, они наверняка узнали бы у соседей, куда она съехала, и первым делом пришли бы навестить. Да и не хочет она просить помощи у левых людей, Марс со Стасом — другое дело, они соседи и местные старожилы. Она вышла на деревянный балкон над морем — очередную достопримечательность Эдема, — и для очистки совести всмотрелась в темноту на стороне закатника. Ни проблеска костра, ни криков, ни барабанного стука, никаких признаков жизни. Значит, надо поставить будильник на пять утра и ложиться спать. Эх, а какие были надежды на романтический вечер… Знала бы — лучше бы сама скурила угощение, хоть заснула бы нормально, блин, а теперь усталость от переезда вряд ли сразу заглушит коктейль из возбуждения, злости, тревоги и жалости, бурлящий в душе. Будильник зазвонил, кажется, едва она сомкнула глаза и начала смотреть сон про то, как ставит танец для последнего звонка в своей школе, чем на самом деле отродясь не занималась. Выключив его, Илана на ощупь открыла палатку и закурила, пытаясь проснуться. Над мысом разливался нежный рассвет, на золотисто-сиреневом небе не было видно ни облачка. Затушив окурок, она выбралась в утреннюю свежесть, и по голым плечам побежали мурашки. Посреди узкой тропинки к роднику сидела пушистая кошка. Вернее, пушистой она была когда-то раньше, а теперь длинная шерсть свалялась, испачкалась и торчала неаккуратными клочьями, не скрывая выступающих лопаток и позвоночника. Через пару шагов Илана разглядела толстые нити слюны, свисающие из её рта и путающиеся в грязно-серой манишке. Кошка не обращала на неё никакого внимания и выглядела совершенно больной. Боже мой, она же бешеная, промелькнуло в мозгу, когда Илана осторожно перешагивала кошку. Теперь жди эпидемии, ведь на мысу полно бродячих и хозяйских животных? В общем, отличный знак с утра, сразу настраивает на позитив. — Доброе утро, — сказала она закрытой палатке, добравшись до стоянки Духа. — Времени пять, вызываем «скорую», едем в больницу? — Доброе, — сонно донеслось изнутри. — Нет, не надо, я лучше посплю, пока спится, сон исцеляет. — Что?! — Илана не поверила своим ушам. — Ты ночью заявил, что тебе срочно нужно в больницу… — Я ошибся, наверное, думаю, всё и так пройдёт. Она закрыла глаза, сжала зубы, сосчитала про себя до десяти и произнесла: — Тогда я пойду спать и умою руки, дальше ты сам, как знаешь, ага? — Ага, — добродушно ответила палатка, — спасибо тебе, доброго утра. Когда Илана возвращалась на стоянку, у неё разве что пар из ушей не шёл. Сейчас она бы с удовольствием подралась с кем-нибудь снова, но вокруг по-прежнему царила пустота — других идиотов, встающих в пять утра, не нашлось. Она судорожно выкурила две сигареты и завалилась досыпать. Разбудили её жара и громкие голоса Матвея и Джема. Палатку заливало солнце, выжигающее, кажется, весь воздух, но после холодных дождливых дней это было прекрасно. — Это что с тобой? — обалдел настраивающий гитару Матвей при её приближении и шмыгнул носом. — Подралась с Ольхой, — в рифму ответила она и вгляделась в его припухшие красные глаза и капли пота на лбу. — А с тобой что? — Простыл, — поморщился он и закашлялся. — Вот так, вёл Пелагейку и Шуа в пещеры от простуды спасать… — Так они здоровы, — пожал плечами Матвей, — на пляж пошли греться. Чего с Ольхой не поделили? Илана принялась пересказывать историю своих злоключений, одновременно наливая воду в котелок. Кашляющий Матвей разжёг огонь в очаге, и, пока вода грелась, Илана насыпала всем троим в кружки растворимого кофе, а себе — ещё и кашу быстрого приготовления в тарелку. — Как же здесь хорошо! — раздался поблизости утробный вопль, а вслед за ним в бунгало с грохотом ввалился его источник, споткнувшись о камень и налетев на кресло с Джемом. — Здоро́во, ребята! Растрёпанный мужик лет тридцати был с ног до головы покрыт грязью, небритое лицо украшали разводы золы, его кроссовки просили каши и, кажется, были готовы совсем рассыпаться, а из них торчали поношенные носки — один жёлтый, другой серый. — Я Дрон, — отрекомендовался он и с размаху сел на землю. — Я только приехал, и мне здесь так клёво! Илана и товарищи пробормотали что-то приветственное. Дрон заметил гитару и потянулся к ней: — О, дашь поиграть? Я музыкант, я люблю играть! — Настроить сначала нужно, — сказал Джем. — Я музыкант, — продолжал Дрон. — И алкоголик, что есть, то есть. А ещё автомеханик. Фу, не люблю грязь. А вот, что я принёс! Он выпрыгнул из бунгало прямо с места, как гепард, и через долю секунды вернулся с покоцанной баклажкой, полной мутной воды. — Во, держите, пригодится! И вот ещё возьмите! — Он вынул из кармана потрёпанную картонную катушку с остатками белых, серых и чёрных ниток и воткнутой иглой и протянул сначала Джему, потом Илане, а затем, когда никто не поспешил её забрать, оставил на столе. — Спасибо, конечно, но оставь себе, — просипел Матвей, снимая котелок с огня при помощи кочерги и прихватки. — И ниток полно, и баклажек вон сколько, и родник рядом. — Так давай я сбегаю, налью! — подпрыгнул Дрон. — А потом на гитаре поиграю! А потом на море сходим! А вечером аскать к магазу выйдем! Ну, где родник? — Он схватил две пустые пятишки из числа тех, что и в самом деле валялись повсюду. — Не давай ему тару, проебёт ведь, — предупредил Джем Матвея, пока гость скакал вокруг, словно предвкушающий прогулку щенок. — Да и хер бы с ней, зато сам свалит, — буркнула Илана, которой это мельтешение с утра действовало на нервы. Матвей поколебался мгновение, переводя взгляд с одного на другую, обжёг руку кипятком, который лил в кружку, зашипел, отставил котелок и взял ещё три баклажки: — Схожу с ним, заодно родник покажу, вода правда не помешает. — Хотели как лучше, — вздохнула Илана, размешивая кашу, когда двое мужчин скрылись из виду, — а получилось как всегда: больной Матвей попёрся за водой для чужой стоянки. — Ну, никто ж его насильно не гнал, — пожал плечами старик. — Его хлебом не корми, дай кому-нибудь добро причинить. — Ты Духа случайно не видел? — самым равнодушным тоном поинтересовалась Илана, убедившись, что, кроме собеседника, людей в округе нет. — Видел, как не видеть? Его твои братья с утра на закорках наверх вытащили и в больницу отправили. Илана промычала в ответ и сунула в рот большую ложку каши, которая немедленно обожгла рот. Вот, значит, как. Злость смешивалась с облегчением и чем-то вроде тоски. Вот и закончилась эта сумасшедшая, романтичная, восхитительная неделя. Духа здесь больше нет, никакой почтовый голубь с любовным посланием к ней не прилетит, укромная стоянка под знаком инь и ян опустела, родник стал просто местом, где можно набрать воды. Она вспомнила про свечку-ракушку, и к глазам подкатили слёзы, но она предпочла решить, что это из-за ожога. Илана сердито заморгала, загружая в себя еду. Духа здесь больше нет, но она есть и будет ещё долго, у неё всё отлично, и она станет получать от жизни максимальное удовольствие, тем более что вместе с друзьями вернулась и хорошая погода. По пути на пляж она встретилась с Матвеем и Дроном — последний из грязного стал мокрым и нёс одну из баклажек, прижимая к груди, как младенца. Удобная петля-ручка, прикреплённая к горлышку, исчезла. А неподалёку от дальнего, большого, родника из кустов выскочил Сеня, едва не врезавшись в неё. — У тебя есть телефон? Может быть, ты позвонишь, я сам не хотел бы… — затараторил он, как обычно, пританцовывая и бурно жестикулируя. Илана чуть не отмахнулась от него, как от лезущей в лицо паутины — количество гиперактивных людей начинало действовать на нервы. Но его следующие слова заставили её остановиться: — Я труп нашёл под скалой, о господи, я искал, где бы палатку поставить, переехать хотел, полез пятачок над тропой смотреть, а там он лежит, уже недели две, наверно, надо же сообщить куда-то, но я так не хочу с ментами связываться… Первым порывом было попросить показать находку и согласиться позвонить — настроилась же она сегодня Духа отправить в больницу, а здесь ситуация ещё проще. Но маятник тут же качнулся в обратную сторону: а ей-то это всё нахрена? Перед Духом у неё были моральные обязательства, а тут? Вместо того, чтобы впервые за несколько дней окунуться в море и смыть грязь, усталость и негатив, хапнуть их ещё больше, ввязавшись в контакт с иностранными ментами ради сомнительного удовольствия позырить на жмура? Нет уж, пусть лежит себе, где лежал, а она идёт купаться. Предложив Сене найти других желающих, она набрала воды в бутылку в роднике, бьющем из отвесной скалы, прошла мимо образовавшихся на закатнике гамаков, тентов и кресел: раскладного и «груши», — и заглянула за плетень на свою бывшую стоянку. Палатка Шуа вернулась на место, повсюду сушились шмотки и спальники, у кострища лежала груда шишек, достаточная, чтобы вскипятить пару чайников, но людей там не было. Илана свернула вправо и начала спускаться к морю. Она привычно старалась наступать только на землю или на вросшие в тропинку камни и не сразу заметила, что маленьких камешков и груд песка, таивших опасность, нет — их смыл дождь. Идти стало веселее. Спустившись с крутого выступа при помощи двух канатов, давным-давно установленных хранителями, она едва не вприпрыжку побежала вдоль скалы, перед самым поворотом всё-таки поскользнулась и, раскинув руки, вылетела на площадку над пляжем. Народу было немного, как обычно в будни, в основном свои. Пляж, к счастью, не пользовался популярностью — цивилов притягивал соседний, расположенный прямо под Эдемом. Он носил претенциозное название «Малибу», был покрыт песком и галькой, мог похвастаться плавным заходом в воду, а в выходные до него иногда даже добирались продавцы хачапури и варёной кукурузы. А этот пляж представлял собой кусок застывшей вулканической породы — сплошные выступы и неровности, пара непросыхающих луж в углублениях и два каменных острова на юге и на западе, с которых так удобно прыгать в кристальную глубину — ещё чище, чем у соседей, потому что со дна не поднимается песок, а сложная форма скалы не даёт прибою сгонять к берегу водоросли и медуз. К тому же тут водились нудисты, а там — катера и пункты проката сапов и надувных лодок, что туристам нравилось больше. Пелагейку и Шуа она увидела сразу — они расположились на ровном участке почти в центре пляжа. Рядом с ними загорали две незнакомых девушки — пышная голышом и худая в купальнике, как и Пелагейка, — и обнажённый Петя, который разнимал Иланину драку с Ольхой. После всех приветствий, объятий и расспросов про помятое табло Илану познакомили с двумя подругами — полную звали Любой, а стройную Евой. — Мы встретились возле пещер, — рассказывала Пелагейка. — Они только приехали на мыс, вышли не на той остановке и не знали, куда идти. — Не совсем «только приехали», — уточнила Люба и перевернулась на живот. — Мы приехали накануне вечером и где-то поставили палатку, но на нас напали… — Какие-то пьяные мужики решили, что мы наркоманки, — тихим голосом добавила Ева, накручивая на палец прядь выбеленных волос, — и принялись на нас орать и угрожать… — «Нахера вам эти наркотики? Какой от них прок? Вот я с рождения водку пью и нормальным вырос, как огурчик, а батя мой первач сразу из аппарата пил, не остужая, и до восьмидесяти дожил, сеялкой в поле переехало», — басом спародировала Люба. — Это были ортодоксальные алкоголики! — вставил Шуа. — Вот мы и подумали, может, в самом деле начать наркотики принимать после такого? — улыбнулась Ева. — А тут как раз познакомились с Педро, — сообщила Люба, и Илана, переведя на него взгляд, обнаружила, что он старается проковырять острым камешком отверстие внизу пластиковой бутылки. — У тебя сигареты есть? — поинтересовался он у Иланы, поправляя заляпанные очки. — Есть, — сказала она, раздеваясь. Сейчас стрелять начнёт… Почему у неё, интересно, тут же как минимум Пелагейка и Шуа прямо сейчас сидят с сигаретами в руках? — С фольгой? — спросил Петя, и она поняла, что дело не в сигаретах. — У тебя есть продукт, но нет девайса, я правильно поняла? — Она расстелила на горячем камне полотенце и улеглась на живот. Петя кивнул: — Я вчера вина и сыра в магазе украл, угощал соседей, а сегодня они меня травой угостили. — Тише ты! — шикнули на него одновременно Шуа и Илана. — А вам не проще подняться наверх, где на каждой стоянке водник есть, а не ковыряться тут на глазах у всего пляжа? — осведомилась Илана. — Бутылку с фольгой ещё продырявить надо и соединить как-то. — Ну, так неинтересно, мы не ищем лёгких путей! — рассмеялась Люба. — Привет, — послышался негромкий голос со стороны моря. Повернув голову, Илана увидела мелкокалиберного голого парня с длинными каштановыми волосами. Он протягивал им самодельную глиняную трубку, раскрашенную в растаманские цвета. — Вот спасибо, добрый человек! — обрадовался Петя и, принимая из рук незнакомца трубку, тут же уронил её на камни. — Давай лучше я, — предложил Шуа и поднял девайс. Пока «трубка мира» ходила по рукам, все познакомились с новичком, который представился Майком и сообщил, что он йог, в доказательство чего тут же завязался в узел, и Илана снова вспомнила Духа. Выдохнув едкий дым и прокашлявшись, она добежала по раскалённому камню до моря и рыбкой нырнула в набегающую волну. В первое мгновение тело сковало холодом — вода остыла после дождя, но, всплывая на поверхность, Илана уже привыкла к её температуре. Она вытянулась в струнку и кролем поплыла к ближайшему островку, где загорала голая девушка — самое время попрыгать в воду с высоты. Ребята вместе с Майком вскоре покинули пляж — все, кроме Пелагейки, проголодались, но её сманили обещанием всё-таки найти водник и употребить остатки Петиных богатств. Она собиралась вернуться сразу после этого, но так и не появилась — видно, нашлось более увлекательное занятие. Обычно Пелагейка проводила целые дни у моря, а Илана тусовалась наверху… Илана собралась уходить около шести, когда солнце начало клониться к закату, тени сделались длинными, народу прибавилось, как всегда по вечерам, а непривычная кожа уже начинала гореть. — С вашим уходом тает последняя надежда позагорать голышом, — раздался рядом приятный тенор, когда она натягивала майку. Неподалёку улыбался бритый налысо мужик лет сорока, его правую голень обхватывала синяя конструкция, похожая на гипс. Нудистов действительно больше не оставалось, пляж захватили цивилы. Мужчина, конечно, годился Илане в отцы и на неформала совершенно не походил, но он был строен и хорош собой, и она прощебетала что-то в ответ, влезая в шорты. На закатнике цивильная девушка, одна из тех, что словно перенеслись сюда прямиком из Иланиного института или из кофейни рядом с ним, объясняла в телефон, как найти какое-то место среди скал, рядом вертелся понурый Сеня. Стоянка Матвея и Шуа по-прежнему пустовала, только сохнущая одежда исчезла, а к шишкам добавилось несколько досок с гвоздями — видно, утащенных с ближайшей стройки. Пожав плечами, Илана направилась к Эдему — нужно было повесить своё мокрое полотенце, а ещё очень хотелось жрать. Между закатником и родником, у лагеря Ефимыча, её остановил словно прочитавший её мысли Джем: — Есть хочешь? — Конечно, — удивилась она: разве существуют люди, способные на такой вопрос ответить «нет»? — Бери посуду и приходи, можешь ещё кого-нибудь позвать, я казан борща наварил, а пацаны за хлебом пошли. Уговаривать Илану не пришлось, и она прибавила скорость. Перед бунгало безучастно сидела утренняя бешеная кошка, а в кресле под навесом строгала корень имбиря незнакомая блондинка с короткой стрижкой. — Привет, — улыбнулась она, и её низкий голос показался Илане знакомым. — У тебя случайно нет лекарств от температуры? — Нет, но я знаю, у кого есть. — Ладно, буду лечиться отваром имбиря, — вздохнула девушка, и Илана вспомнила, где слышала её раньше: это она ругалась с Ольхой в ночь перед дракой. — Что-то все заболели: и Дух, и Джем, и Вика, и Матвей… И мы с Габушкой… — С кем? — переспросила Илана, оттирая губкой присохшие с утра остатки каши от тарелки. — С моим котиком. У него вирус иммунодефицита кошек, типа ВИЧ у людей, это не заразно. Но он сейчас ещё более-менее, было хуже. Состояние хуже нынешнего у кота представить было сложно, но радовало, что он не бешеный. — Можно погладить? — протянула к нему руку Илана, ощутив болезненный укол жалости к этому несчастному неприглядному существу. — Конечно. Меня, кстати, Рахиль зовут. Подруга Духа, лечившая его ногу. Интересно, просто подруга? Представившись в ответ и повторив, что у Матвея, коль уж она с ним знакома, есть любые лекарства, Илана поспешила к закатнику на обещанный ужин. Перед поворотом к большому роднику, там же, где утром встретился Сеня, на неё вышел парень, живший в окрестностях закатника — Илана видела его несколько раз, но имени не знала. — Доброе утро, — улыбнулся он и продолжил, пока она не успела буркнуть «доброе» и пробежать мимо: — Какие планы на вечер? Может быть, прогуляемся? Давай я возьму шампанское, ты пьёшь? Илана в первую секунду потеряла дар речи от изумления, а затем едва не расхохоталась. Это он что, серьёзно?! С его-то внешностью? На оттопыренных ушах можно летать в ветреную погоду, ноздри короткого носа смотрят в ту же сторону, что и глаза, вся голова какая-то несуразная, квадратно-гнездовая. Может, он вообще умственно отсталый? — Не в моём вкусе, — пробормотала она, всё ещё не оправившись от потрясения. — А что в твоём? — по-прежнему улыбался парень. — Вино? Коньяк? — Я не про напитки, — сказала она и наконец миновала его, задев плечом на узкой тропинке. Вот это самооценка у чувака! Можно ей хоть капельку перелить? У Ефимыча, к которому теперь присоединился Джем, обнаружились все сливки общества: Пелагейка с Любой и Евой, Мирон, Керим, дядя Толя и даже Арина из «Бухих, больных и алчных». Парни-музыканты спорили, что выше — лавр или секвойя, — нарезая на куски большой арбуз и выковыривая из него косточки. — Прикрой срам, — кипятился Джем на Ефимыча, сидящего в углу под деревом и пощипывающего струны гитары; одет он был в чёрную толстовку и семейные трусы. — Тут девушки пришли, я тебе полчаса говорю: оденься! Давай гитару подержу! — Эти девушки сюда прямиком с нудистского пляжа пришли, а твои грязные инсинуации направлены на то, чтобы выманить у меня гитару, чтобы никто не понял, что я играю лучше! — отмахивался тот. — Шлимазл ты мокропузый, в следующий раз попросишь у меня перца, я тебе его в глаз насыплю! — Есть газ чаю вскипятить? — встрял дядя Толя. — Все дрова на борщ ушли. — Вот, держи последний! — Ефимыч вынул откуда-то бело-синий баллон, его по цепочке передали дяде Толе. — У меня их три было, да этот паразит, — он кивнул на Джема, — мне взорвал такой баллон и пропил за два стакана вина! — Ругаются, как старые супруги, — жизнерадостно прокомментировала Пелагейка, — как Матвей с Шуа. Наконец приготовления завершились, суета утихла, все получили по порции густого борща в тарелку или кружку и по неровно отрезанному куску серого хлеба и расселись на пенках, брёвнах и камнях. — У тебя ещё остались краски? — спросила Арина. — Остались, — кивнула Ева, — поедим и пойдём дорисовывать, пока ещё светло. — Раздобыть бы ещё светящуюся краску, — вздохнула Пелагейка. — О чём речь? — спросила Илана, дуя на ложку с супом. — Что рисуете? Почти все заговорили одновременно, перебивая друг друга. — Мэйн снова открывается! — Парни генератор и аппаратуру весь день спускали и стойку сколачивали… — И бар будет работать, как раньше… — Мужики там сейчас гирлянды и полотнища с рисунками вешают. — Ничего же не осталось с прошлого года, мы рисуем указатели и вывески. — Хочешь с нами? — спросила Люба. Конечно, Илана хотела — занять руки и мозги, потусоваться и принять участие в возрождении одной из главных достопримечательностей мыса! Домой она вернулась уже заполночь: дел на мэйне хватило для всех даже после наступления темноты, а потом кто-то достал вино, кто-то взял в руки гитару и барабан, кто-то принёс новый арбуз… После шумной тусовки тишина в Эдеме била по ушам; эта часть мыса словно вымерла. Да что же такое?! Задолбало это чёрное безмолвие! Казалось, что тот многолюдный вечер в бунгало, когда они с Духом держались за руки, а она танцевала с поями, был в другую эпоху в другой стране. Где Марс со Стасом, да хоть Миха Клык, здесь же жила уйма народу? Илана спустилась на балкон, закурила под мерный рокот волн. Переезжать обратно, что ли? Или… Перетаскивать людей с закатника вслед за собой! Она вскочила на ноги — доски под ними мягко спружинили, — и едва не побежала в темноту, но в последний момент остановила себя, снова села на нагретый за день деревянный настил. Однако идея укоренилась в голове, пустила побеги. Почему бы не позвать сюда симпатичных ей новоприбывших, вроде Майка, Любы и Евы? Последняя, кстати, тревожилась, что с возрождением мэйна на закатнике станет слишком шумно и беспокойно…

***

— Я давно говорю, что надо засеять этот склон ганджей, — проповедовал Ефимыч, стоя с сигаретой у обрыва. — А семена где взять? — вздохнул Джем, обтирая почерневшую изнутри бутылку смоченной в спирте ваткой при свете налобного фонарика, одолженного у Пелагейки. — Выковыривать… — Из чего? У нас и ганджи-то нет, мы смолы вон курим. — Ну вот и поговорили, — махнул рукой дед. — Ой, куда ты лезешь, животное? Там же я внутри штанов! — раздался от костра крик Лили, и Пелагейка подбежала к ней, но оказалось, что индианка противостоит не неведомому насильнику, а такому же рыжему, как она сама, котёнку из выводка тощей полосатой Сойки. — Держи его, он к рыбе хочет подобраться! — наказал колдующий над костром Мирон. Зверёныш пищал и отчаянно царапался в руках у Лили, она шипела от боли. — Насилие порождает насилие, — глубокомысленно заявил Керим, появляясь в круге света от костра. — Без насилия он съест рыбу для твоей ухи! — А ты не пробовал убрать рыбу? Сначала всё подготовить, разжечь костёр, достать посуду, а не кинуть рыбу на стол и воевать с котятами? Чужими руками к тому же. — Раздувай сам тогда, раз такой умный! — вспыхнул барабанщик, отобрал у Керима бутылку вина и, протолкавшись через толпу привлечённых спором людей, скрылся в темноте закатника. Керим неторопливо присел у костра, взял предназначенный для раздувания кусок картонки. — Помочь? — хрипло спросил чистящий картошку Матвей, но музыкант не успел ответить; со стороны обрыва раздался тревожный голос Мирона: — Ребят, тут пожар! Пелагейка не пошевелилась, не встала с пенька. Пожар совершенно не вписывался в её планы и не бился с очарованием этого вечера, наполненного смехом, вином, травкой, шумом моря, предвкушением вкусного ужина и новых приключений. Пожар просто не мог случиться здесь и сейчас, с ней. Видимо, остальные думали так же, потому что лишь повернули головы к источнику звука, да и то не все. — Ребят, тут прям сильный пожар, блядь! Окружающие повскакивали на ноги, побежали к обрыву, и Пелагейку захватил этот поток, понёс за собой. Парой метров ниже обрыва действительно горела сухая трава на площади размером с палатку. Все одновременно закричали, забегали, засуетились. Пелагейка рванула к себе на стоянку, схватила полную пятишку воды, её уже обгоняли Матвей и Шуа. — Вызывай пожарных, нахуй! — орал кто-то из темноты. — Не буду я, они мыс закроют! — кричал кто-то в ответ. Пелагейка подбежала к обрыву в цепочке таскающих воду людей, вылила свою баклажку на разгорающийся огонь. — Мыс сейчас сгорит в пизду вместе с нами! — визжал Миха Клык; его голос Пелагейка узнала. Она побежала к роднику, толкаясь на узкой тропе с несущимися туда же парнями и девушками с пустыми ёмкостями в руках, поскользнулась в вечной луже, промочила ноги. Из родника била лишь одна струя, под которую уже подставили ведро, и Пелагейка стала набирать воду в мутном озерце под ней. Баклажка никак не хотела тонуть, рвалась наверх, с хлюпаньем выпускала воздушные пузыри, пришлось надавить на неё всей массой, рискуя свалиться в пруд, и всё равно вода набиралась чертовски медленно. На обратном пути она едва не столкнулась с Мироном и дядей Толей, которые бежали к роднику с огромным, в половину человеческого роста, чёрным ведром, и в груди затеплилась надежда — такого объёма наверняка хватит, чтобы потушить огонь. Но часть сознания всё ещё не верила, что всё происходит на самом деле, что одно мгновение перечеркнуло все чаяния и планы, что людям и мысу грозит реальная опасность, что это не очередной страшный сон. Пожар разгорался, несмотря на непрерывное тушение — каждую секунду кто-то подбегал с водой, сменяя тех, кто спешил снова наполнить баклажки, канистры, вёдра. Огонь с треском всосал воду из её пятишки, и она снова понеслась к роднику, едва не влетев в Шуа, который кричал что-то в телефон, и на полпути пришлось вжаться в кусты, рвущие одежду, чтобы пропустить Мирона, Миху, дредастого парня и ещё кого-то — они тащили огромное ведро, расплёскивая воду по дороге. Когда Пелагейка снова оказалась у огня, он только усилился, хищно гудел, охватил растущие на склоне деревца, дышал чёрным дымом. Ведра нигде не было. — Упустили, — чуть не плакал Мирон, вцепившись себе в волосы, — улетело в обрыв… Дыхание прервалось; она закашлялась и отступила назад, к деревьям, борясь с головокружением. Стало по-настоящему страшно. — Едут, едут! — кричал из темноты невидимый Шуа сквозь кашель. Мимо пробежала, словно вовсе не касаясь земли, перепачканная в золе и копоти Илана с двумя пустыми баклажками. Кто-то всхлипывал рядом; Пелагейка разглядела Еву, трясущуюся в объятиях Любы. — Всё бесполезно, — твердила она, невидяще глядя на огонь круглыми от ужаса глазами, — мыс сгорит, сгорит, сгорит… — Мы были на Утрише в прошлом году, когда он сгорел, — дрожащим голосом сказала Люба, прижимая к себе подругу. Пелагейка хотела снова мчаться к роднику, но ноги подгибались, сердце колотилось в рёбра, горло распухло от дыма, и она не глядя сунула свою баклажку кому-то из пробегающих мимо. — Пойдём наверх! — тормошила её Люба, одной рукой обнимая плачущую Еву. — Огонь сейчас отрежет нас от тропы! Твоя стоянка здесь, возьми документы! Стоянка! Господи, их стоянка вплотную к закатнику — об этом она даже не подумала! В глазах потемнело, и она, как сомнамбула, шагнула к плетёному забору, подталкиваемая Любой в спину. — Отстань, я никуда не пойду! — одновременно с тем, как эти слова всплыли в её голове, их прорычал из-за забора Шуа и тут же закашлялся. Дым наползал со склона, мешал дышать, заволакивал всё серой пеленой. — Нет, пойдёшь! — хрипло рявкнул Матвей и почти швырнул брата к выходу со стоянки, так что они с Пелагейкой, которую Люба толкала в ту же сторону, впечатались друг в друга. Матвей сориентировался быстрее всех: — Веди женщин наверх! — Свои слова он подкрепил тычком в спину, от которого Шуа едва не упал, и тут со скалы раздался вой сирен, и синее зарево прорезало ночную тьму. — Пойдём наверх, скорее! — уже плакала Люба, таща Пелагейку за руку. — Покажешь пожарным тропу! — с этими словами Матвей засветил Шуа в спину ещё раз и сунул в руки Пелагейке какую-то сумку: — Тут все документы! Он схватил их обоих в охапку и вытолкнул к тропе наверх, и, прежде чем скрыться в дымной темноте, крикнул срывающимся голосом: — Идите наверх, пожалуйста! — Я провожу вас и вернусь, — сквозь зубы произнёс Шуа, шагая к подъёму, но через несколько метров вдруг согнулся пополам и зашёлся в приступе кашля. Пелагейка вцепилась дрожащей рукой в его плечо. Ева громко всхлипывала рядом. Шуа вынул откуда-то ингалятор, сделал шумный вдох, выпрямился, вытирая мокрое лицо, просипел: — Пойдём. Им пришлось ещё трижды останавливаться на подъёме: дыхания не хватало не только у Шуа, но и у плачущей Евы, и у набегавшейся и надышавшейся дымом Пелагейки, но наконец все четверо перевалились через последний выступ и сели прямо на землю, вытирая пот и без того промокшими футболками и хватая ртом свежий ветер. У обрыва стояла бело-красная пожарная машина, люди в защитных костюмах и касках тянули вниз толстые шланги, и Пелагейка ощутила новый укол ужаса: здесь же высота, как в пятиэтажке, вдруг им не хватит длины рукавов? За то время, что они поднимались, огонь разросся ещё сильнее, на его фоне всё бегали крошечные люди, не хотели сдаваться. Четверо беженцев сбились в кучку на краю скалы. — А что там происходит? — раздался над ними женский голос. Пелагейка оглянулась и увидела молодую пару цивильно одетых людей. — Пожар, — сказала она непослушными губами и только теперь поняла, что плачет. — А почему вы на него смотрите? — продолжала девушка. — Потому что там наш дом, — произнесла она и отвернулась, скрывая исказившееся судорогой лицо. — Ой… Может, вам чем-нибудь помочь? — растерялась девушка. — Нет, спасибо, у нас всё есть, — всхлипнула Пелагейка и едва не рассмеялась — не то от абсурдности диалога, не то в истерике. Пахнущий дымом и по́том Шуа обнял её, и Еву, и Любу, и стало чуточку легче. Пожарные тянули и тянули вниз рукава, их фонари спускались по тропе чудовищно медленно. Мыс заволокло дымом, огонь, казалось, охватил уже весь закатник и лизал скалу, на которой они сидели. — Наши палатки сгорели, — прошептала Люба, и захотелось завыть от безнадёги. Сзади послышались частые мелкие шаги. Пелагейка обернулась и оказалась лицом к лицу со стаей собак. — Собаки убежали оттуда? — обрадовалась Ева. — Какие умницы, они не погибнут! Она раскрыла объятия, и собаки прильнули к ней, стали лизать ей лицо и руки, и Пелагейка последовала её примеру, и две большие дворняги — лохматая и гладкошёрстная — бросились к ней, размахивая хвостами, и она смеялась и плакала, гладя их по спутанной, увешанной репьями шерсти, и их нежные языки слизывали слёзы со щёк, а тёплые бока заполняли страшную сосущую пустоту. — Они не снизу, — сказал Шуа, обнимавшийся сразу с четырьмя псами, — они откуда-то отсюда. Собаки вдруг отступили, будто кто-то их позвал, и убежали, растворились в темноте, оставив ощущение тепла и запах пыльной шерсти. Взглянув на огонь, Пелагейка не поверила глазам: он уменьшился! Он съёживался прямо на глазах, капитулируя под натиском пожарных шлангов, которые всё-таки наконец дотянули до закатника! Она вскочила и побежала по краю скалы к пожарной машине, силясь получше разглядеть происходящее внизу, позади раздался стук подошв. — Он гаснет! — донёсся из-за спины ликующий голос Любы, и все четверо бросились друг к другу в объятия, а затем, не расцепляясь, вновь приблизились к обрыву, неотрывно глядя на затухающий пожар. — Сделайте милость, отойдите от края, — послышался дружелюбный мужской голос, — мне на вас смотреть страшно, ещё не хватало вам МЧС вызывать. Обернувшись, Пелагейка увидела пожарного, который держал уходящий вниз шланг. — Хорошо, спасибо, извините! — сказал Шуа и потянул остальных назад. — Пойдём уже вниз! Спускались они почти бегом; Пелагейка мчалась, не чувствуя ног под собой и ожидая, что вот-вот поскользнётся на осыпи и полетит вниз башкой. Через несколько метров их окутала дымная пелена, как грозовая туча. Сердце замирало: есть ли пострадавшие? Что с мысом? Сгорели ли палатки? Наверняка сгорели, нужно готовить себя к этому… Мыс был цел. Палатки стояли на месте. Открытого огня больше не было, пожарные тушили дымящиеся угли. На раскисшем закатнике ходили, стояли и сидели индейцы — перемазанные в грязи и копоти, мокрые, кашляющие, в порванной одежде или вовсе без неё, но на первый взгляд целые и невредимые. — Ты бы хоть трусы надел, — сказал молодой пожарный без каски. — Угу, щас, только поглажу, — огрызнулся голый и чёрный Матвей, отделяясь от темноты, и Пелагейка бросилась ему на шею. — Живые? — спросил он, похлопывая её по спине. — Конечно, а вы? — И мы, — белозубо улыбнулся он, словно негр, — и мыс. И она засмеялась от счастья. У входа на стоянку её ждали Люба и Ева. — Есть что-нибудь попить? — жалобно спросила последняя. — Я сейчас ссохнусь. Только тут Пелагейка ощутила дикую жажду. Язык распух и будто покрылся наждачкой. Она кинула в палатку Шуа вверенную ей сумку с документами и достала две полуторалитровые бутылки, которые наполнила из родника ещё до пожара. — Это что за хуйня, мать твою поперёк жопы ети? — заорали вдруг из-за забора. — Каска и перчатки твои где, нахуй, пиздоглазое ты мудоёбище? Я тебя в мать обратно засуну и переебу на что-нибудь нормальное, говна тебе на муда! Ты у меня их вообще снимать не будешь! Каску надел, нахуй! И в пизду шагом марш тушить! Хрясь! Кусок плетня рухнул на стоянку, и Пелагейка, Люба и Ева оказались лицом к лицу с кричавшим пожарным, который то ли решил на него опереться, то ли неудачно взмахнул рукой. — Ох, простите, — смутился он. — Ничего страшного, — заверила Пелагейка, — хоть весь доламывайте! Спасибо вам огромное! — У вас водички попить не найдётся? — устало спросил пожарный и снял каску — а под ней оказался на удивление красивым мужчиной лет сорока. Пелагейка благоговейно протянула ему бутылку — никак не ожидала стать участницей такой архетипической сцены: благодарная девушка подносит воды измученному герою, только что спасшему её и весь мир заодно… «Как у нашего крыльца молоком парным поили поседевшего от пыли, утомлённого бойца»… — Как вас зовут? — спросила Ева. — Богдан, — ответил пожарный, отирая пот со лба. Пелагейка, Люба и Ева назвали свои имена, по очереди пожали Богдану жёсткую мозолистую руку и только начали рассыпаться в благодарностях, когда его окликнул кто-то из подчинённых, и пожарный исчез, тепло попрощавшись. — Понравился, да, понравился? — захихикала Люба, пихая Еву в бок. — Ему теперь надо тушить пожар в моём сердечке! — развела руками та. — Ты с него взглядом даже носки сняла! Что, завалила бы его прямо в угли? — Я бы не возражала, если бы он шагом марш в мою пизду… Можно даже без каски на хую! Все трое расхохотались, как безумные, а когда успокоились, обнаружили, что дым уже совершенно рассеялся. Не осталось даже запаха гари.