Детали, скальпель и шоколад

       Леонард МакКой, доктор медицины, СМО лучшего флагмана Федерации Энтерпрайз, класса "Конституция", по собственному признанию был сложным человеком. Он любил совмещать несовместимое, обнимать необъятное и пихать невпихуемое. Он любил весенний ветер и говорить о погоде. Любил свой экипаж и капитана — по большому счету Джим был хорошим человеком. По самому большому счету. Он любил удивлять людей и чувственные удовольствия. Любил играть в "сельского дохтура" и говорить на латыни. Ему нравился Босх и русские иконы — просто как дань искусству. Он мог послать матом и перевести бабушку через дорогу. Бабушек, правда, последнее время было как-то мало. Совсем не было бабушек. Леонард не печалился: при желании через дорогу можно было переводить Джима, он все равно безголовый, была бы дорога. МакКой любил ворчать и коллекционировать обувь. Не чурался хорошего алкоголя и сигарет. Конечно, лучше кофе нет ничего, но он же не ханжа, он, мать вашу, южный джентльмен в пятом поколении! Посмотрите в профиль, если в анфас не заметно. Крепкое словцо, холодные пальцы, запах ментола и медикаментов, кривая улыбка, будто его на правую сторону парализовало, хмурый взгляд, привычка дезинфицировать всё, к чему притронулся, а на другой стороне — чувствительность, вдумчивость, отрешенность, тщательно скрываемая страсть к котятам, холодному оружию, ксенофилии и японской поэзии: доктор медицины Леонард Гораций МакКой, всякое бывало, кофеман, меломан, с претензиями сразу нахуй, можно на "вы" и шепотом. Да ладно, не пугайтесь, в конце концов, он врач, а не тиран. Хотите кофе? Леонард МакКой был, наверное, самым нелогичным человеком на всем Энтерпрайзе после капитана и совершенно точно не являлся хорошим вариантом для того, чтобы связать с ним свою жизнь. Коммандер С'чн Т'чай Спок чи'Сарек совершил это просто удивительное наблюдение внезапно. Как раз тогда, когда на него наконец снизошло открытие, что собственно единственный, с кем он, коммандер Спок с Вулкана, хотел бы связать свою жизнь — и есть самый нелогичный после капитана человек не только на борту, но и вообще во всей Вселенной, один абсолютно невозможный доктор медицины с паранойей, хмурым взглядом, парой вредных привычек и острым языком. То есть, сначала, конечно, Спок совершил наблюдение, что МакКой нелогичен и невозможен по сути своей, и как его Энтерпрайз носит и Галактика не коллапсирует? А потом уже его озарило, что МакКой, конечно же, коммандеру очень нужен. Это, как минимум, практично: МакКой единственный доктор, который с успехом лечил гибридный организм Спока. Леонард умен, с ним интересно и познавательно вести беседы в тот момент, когда он не плюется ядом и не шипит оскорбления. С людьми такое часто случается, пустяки, дело житейское, Спок готов мириться. А то, что доктор красив так, что у видавшего многое Спока подгибаются колени и начинает очень быстро стучать в правом боку под ребрами — это ерунда. Приятное дополнение. Доктор силен, а значит сможет выдержать с ним его Время. Спок своими глазами видел, как небрежно доктор выломал ветвь кожаного дерева, спасая капитана на Бетельгейзе. Как минимум двое человек нужно было для этого. Доктор справился один. Спок бы тоже справился, но на то он и полувулканец, чтобы провернуть это. Конечно же, доктор действовал на адреналине, но кто сказал, что в его Время доктор будет хранить спокойствие? В общем, Спок рассматривал доктора сугубо практично. Разумеется, а как иначе? Споку и в голову не приходило, что доктор может как-то не так отреагировать на все его логические выкладки. Спок не сказал самого главного. Он любил Леонарда МакКоя. К сожалению, сам МакКой этих слов не услышал, посему Спок был вежливо, но твердо и ожидаемо послан на хер. Разумеется, он не отчаялся. В конце концов его ищущей натуре свойственно было узнавать новое, поэтому он с новыми силами и крепкой мотивацией, подгоняющей вулканский зад ударами форменных сапог, принялся за анализ отказа МакКоя и поиск вариантов его убеждения. Леонард МакКой был сложным человеком. Он налетал на Энтерпрайзе десяток парсеков, побывал в десятке разных миров, общался с десятками разных цивилизаций, но понимать вулканцев он отказывался напрочь. При всем его уважении — нельзя понять железяку, какой бы умной она не была. Даже если эта железяка покажет тебе, как найти Грааль, философский камень и Эльдорадо. Конечно, железяка уверена: всё это можно найти лишь в жизни с этой самой железякой. Обидно только, что ты любишь, любишь эту железяку, а она смотрит на тебя немигающим взглядом и выдвигает аргументы, вместо того, чтобы подойти и сжать в руках так, чтобы кости скрипели и дышать стало больно, а сердцу хорошо. Тогда конечно же, Леонард согласится на что угодно, на Грааль, Эльдорадо и Шангри-Ла, согласится на философский камень и Время Ярости, согласится на удушливую жару и никакого мяса в рационе. Что угодно. Он протянет руку и скажет ему... он найдет, что сказать. Только вот железяка не считает логичным все это. Даже поздравить Леонарда с днем рождения не логично. Хотя какой толк, если МакКой сам о дне рождения забыл?.. Седьмого апреля Боунс забивался в скорлупу. Скорлупа у него была хорошая, броня, а не скорлупа. Он сидел там, в этой скорлупе, заткнув уши наушниками, пил натуральный кофе с дюжиной приправ. Жаль, конечно, что приправы все равно реплицированны... Он кидал в тяжелую белую чашку фигурки коричного рафинада; доставал из-под стопки датападдов фунтовую плитку кардассианского шоколада, черного, как вода на Тау Лебедя, подаренного Кристин еще вчера; тщательно отбирал из списка пару книг, вытаскивал заныканные под кроватью еще с Новой Украины сигареты, закрывал каюту, надевал наушники и выпадал из реальности. Не было повода размахивать календарем с датой. Ну сорок три. Бывает. Что дальше? А через год сорок четыре. Седина на висках и лбу, суставы крутит, спину ломит, нервы ни к черту. Это нормально. Он не молодеет. Не надо ему никаких праздников. Не праздник это. Так, глупое напоминание. С утра ввалился Джим, лохматый и сонный, ткнул в бок локтем, сунул пузатую бомбу Людовика Четырнадцатого с округлыми боками, замычал торжественно: — Поздравляю, старик, теперь на год раньше сдохнешь. МакКой с неудовольствием фыркнул, впрочем тут же припрятав бутылку. Вдвоем они чокнулись кружками с кофе — помилуйте, какой эль перед сменой? — заели картонными блинчиками из репликатора и разбрелись по местам. А потом пришла железячка. Так, с некоторых пор, доктор ласково звал старпома. Старпом был зелен челом, но строг, суров и тверд, словно на завтрак ел гвозди. В общем, его состояние было привычно, только этот румянец не вписывался. Но дотянуться до трикодера ему не дали. Старпом протянул ему простую деревянную коробку, четко выпалил слова поздравления и сбежал. Да-да, сбежал. У Леонарда томяще заболело под ребрами. Подарком оказался скальпель. Из хромированной клингонской стали. МакКой и не подозревал, что такие сейчас делают. Скальпель еле слышно звенел, стоило его задеть по лезвию и отражал растерянную физиономию МакКоя. Он даже помыслить не мог, что делать с подарком. В конце концов он пристроил его на столе, на подставке и смотрелся в блестящую сталь время от времени. Ему было нелогично приятно. Он забился в скорлупу около шести вечера, сварил себе кофе и выбрал Тьера, баджорского публициста, в качестве вечернего чтива. Вот такое вот деньрожденьческое пати. Едва собрался сесть — ввалилась Чепл, терминал он отключил, а зря, Джим приготовил шикарный подарок — отравление мандаринкой. МакКой начал грязно ругаться даже не вставая. Он продолжал грязно ругаться в коридоре, в лифте, в лазарете, на ухо Джиму, несчастному, зеленому и опухшему. Джим внимал и постанывал. После мстительного промывания желудка и гипо с антиоксидантом, МакКой наконец добрался до каюты и обомлел. А знаете ли вы, что не так страшен черт, как его малюют? Нет, он не увидел там коммандера в неглиже (хотя хотелось бы). Спок просто был. В форме, конечно же. Но был. МакКой и представить себе не мог, что привело Спока сюда. Ну, не с днем рождения же он пришел еще раз поздравить, в самом деле. Ощущая, что острая раздражительность отпускает его, МакКой остановился на пороге, выжидательно глядя на старпома. Тот тоже смотрел, но как то странно. Слишком... мягко, что ли? — Спок? — Я проконсультировался с капитаном, — душевно поведал старпом. — Насчет подарка. Вам понравилось? — Да, — честно признался Леонард и пересек, наконец, порог. — Я проанализировал наш прошлый разговор, — выдавил Спок, с неудовольствием осознавая, что, чем ближе МакКой, тем дальше уплывают разум и логика. — И к какому выводу ты пришел? — мурлыкнул Боунс, мягко опускаясь в кресло и делая глоток остывшего напрочь кофе. — Я не сказал вам главного. — Говори, — попросил Леонард, чуть подавшись вперед. И Спок сказал. А потом ещё и ещё раз. Выстанывая и бормоча. Задыхаясь и расползаясь на мелкие частички. Ему было страшно и хорошо, потому что с доктором по-другому никак, и доктор сминал его, лепил под себя и Энтерпрайз вздрогнул и развалился пополам, а в памяти Спока зеленели бешеные, хищные глаза и проворный язык облизывал блестящие, припухшие губы, а когда разум к нему вернулся, оказалось, что это самое лучшее, что есть во Вселенной — быть безумцем. Всё-таки кофе из репликатора — редкостная дрянь. Но, если заменить его на чай, Леонард просто вырубится над отчетами. Подцепив вилкой кусочек помидора, МакКой посмотрел поверх него на разгорающуюся лампу. Он любил ранние утра: в них была какая-то необъяснимая прелесть и спокойствие, глубокий вдох перед сумасшедшей гонкой. — Помидоры не ешь, несусветная гадость, — посоветовал хмурый с утра старпом. Он только вылез со смены и был зол. Плевать, что вулканец, всё равно зол. — Хотя, здесь все таково. Поразмыслив немного, заключил: — Общение с тобой сказывается на мне. Я перешел на твой лексикон. Потом он аккуратно поставил поднос на стол рядом с доктором, опустился сам и, сосредоточенно двигая челюстями, принялся есть. — Это нелогично. Лексика — это осознанный и корректируемый словарный запас, поэтому ты мог их и не перенимать, — Леонард сделал большой глоток кофе и уставился в чашку. Несколько мгновений держалась абсолютная тишина. А потом МакКой сложился пополам от смеха. Уголки губ старпома чуть дрогнули. На его языке это означало заразительную улыбку. Он смотрел на доктора и взгляд темных глаз нежно ласкал его. Подперев щёку ладонью — того гляди, сказки начнёт рассказывать (ага, вулканские, с индексом 18+, Чехов, закройте уши!), он вот так вот незаметно постороннему взгляду улыбался и любовался доктором. Доктор был невозможно хорош — Спок даже вздохнул и пихнул ему, расчувствовавшись, темную, кардассианскую шоколадку. Именно в такие моменты Спок был абсолютно, нелогично и по-человечески счастлив. Плевать на практичность. Главное — детали. МакКой разломал шоколадку пополам и протянул половину Споку. Вот эти детали — самое главное.