Монстры поместья Глифул

— Всё хорошо, — говорит Мэйбл: то ли брату, то ли самой себе. Попытка придать голосу радость сквозь едва унятые слёзы выходит с какой-то тонкострунной дрожью. Старшая обнажает в улыбке чуть криво поставленные широкие верхние зубы и вновь поворачивается к гипнотическому зеркалу, но следы, оставленные их вторым по счёту вызовом демона, просвечивают сквозь толстый слой пудры как, увы, и минуту назад. — Неужели не найдётся заклинания, способного это исправить? Диппер приподнимает брови: он не знает точно, но обнадёживать сестру и бросать на середине «Основы пирокинеза» ради перелопачивания чего-то ещё пока не спешит. Ожоговидные шрамы змеятся по девичьим ключицам вверх, огибают уголок рта, занимают правую щёку, часть виска и бумажной кожи под глазом, а Дипперу, в некотором роде, интересно, что будет с Мэйбл, если всё оставить как есть. В некотором роде, нынешнее состояние сестры пробудило в нём полузабытое чувство, что-то созвучное с христово-израненной репродукцией Тициана — исключительно по названию, ах да… Pie-tà. Жалость. Средних габаритов особняк Глифулов, пришедший в некоторое запустение после того, как достался юным сироткам, и вновь расцветший, когда те взялись за магические выступления, ныне был объят полумраком. Мэйбл задернула шторы, укрыла драпировками все отражающие поверхности, а потом обнажила их вновь — и так пару-тройку раз, ибо зеркала манили её каким-то мазохистским влечением, в той или иной мере свойственным всем: так почти каждый не может не цепляться взглядом за просвечивающий сквозь бинты уродливо-глубокий порез на собственном пальце. Мэйбл распахивает окно — впервые за неделю — и щурится на свет, пьёт текучий морозный кислород, подаётся вперёд, опершись на подоконник и придавив линиями жизни иголочки инея. Таким же белёсым инеем по их с братом спинам рассыпаны отметины в память об их полночных играх, но Мэйбл не переживает и даже любит их, только вот новое лицо полюбить не может. Впрочем, её внутреннему монстру оно подходит куда сильнее. — Этот мир слишком жесток к женщинам. Дети, рожденные в муках, получают фамилии отцов, а фраза «шрамы украшают» действует только на мужчин. Нам же любой изъян — изъян. Диппер косо смотрит на сестру. Мэйбл не питала особого интереса к феминизму: на чужие свободы ей было плевать, ведь своих Глифул — попробуй, отбери — имела предостаточно. Но добровольное заточение, видимо, пробудило в ней философа. «Ты всё равно красива» — будто бы шепчет Диппер, не размыкая губ, а старшая глядит через уголок глаза, смакуя двойственность слов. «Ты всё равно красива, но твоим монстрам необходима намного более уродливая личина, уж поверь» Мэйбл укутывается в туманно-прозрачную гардину, делает шаг и чувствует лицом натянутую шершавость ткани — Диппер по ту сторону завесы целует шёлк там, где тёмный овал сестринского рта вбирает в себя воздух. Этой ночью Мэйбл не позволит Дипперу дать ей уснуть — ибо противных кошмаров за недели лежания в лихорадке и бинтах ей хватило по горло. Наверняка, демон отметил не только её лицо, но и разум. Мэйбл, подвенечно укрытая призрачными тканевыми лилиями, пытается задержать на губах улыбку подольше. Правда. Старшей Глифул всегда думалось, будто у неё есть нечто поважнее кукольного фасада. А теперь, кажется, вся её жизнь ушла в кожу и осталась (да что там, выходит, всегда была) лишь полая урна с прахом собственных убеждений. Но всё это можно пережить, не так ли? До дрожи в позвоночнике Мэйбл доводит лишь одна мысль. Мэйбл боится, что Диппер её разлюбит. Глупости. Глупости! Глупости?.. Глупая.

~

— Сестрица занемогла… — напоминает Диппер зрителям-новичкам, тревожащимся о судьбе любимого дуэта в перерыве между ореховым паштетом и чаем. «И каждый вечер на иранских простынях я лечу её во все…» -… поддерживаю по мере сил. … — О, она очаровательна, эта леди Глифул. Такой стиль, такое умение подать себя. Правда, при широкой улыбке, эти зубки… — Этими зубками вгрызаться в глотки гораздо удобнее. Мэйбл Глифул с сомкнутыми перед собой пальцами выглядит непринуждённо-весёлой: влажные искорки танцуют в большущих глазах, изогнутое уголками вверх лезвие губ искажает серебристо-глянцевитый на свету шрам в какое-то лунное пятно. Возле ошарашенных сплетниц она не задерживается, и, изредка кивая гостям, несётся пепельно-серым, бирюзово-гипюровым вихрем к сцене, к брату, дающему соло-выступленьице с левитацией банкетных столов и кристаллизующимися из воздуха синими розами. — Внимание всем! Смертельный номер! — надрывается старшая. Пару мгновений Диппер стоит ледяной статуей: рефлекторное желание оттолкнуть Мэйбл, впившуюся в его губы на глазах у всего зала, почему-то уходит на второй план: во-первых, уже поздно, а во-вторых… Они целуются: шумно, непристойно, размазывая слюну по коже, так и эдак склоняя головы — невероятно долгие сколько-то-там секунд, и покидают сцену до того, как толпа осмеливается что-либо предпринять. Диппер, кажется, слышит, как рассыпается репутация их магического шоу, с трудом выстроенная лживо-кротким очарованием, некогда покорившим даже самых недоверчивых консерваторов. Диппер спокоен, но там, за занавесом, он, только что отвечавший на поцелуй, не сдерживаясь, бьёт Мэйбл по лицу — не ладонью, сжатым кулаком. Это — вместо сотни «нам конец» и тысячи «ты идиотка».

~

Бросив экипаж, они бегут, взявшись за руки — мимо трактиров и домов дорога приводит их под покров тихих кладбищенских вязов. Мэйбл танцует меж надгробиями в кружеве выдыхаемого пара и, пока Диппер пытается привести в порядок лёгкие и мозги, успевает куда-то исчезнуть. Позже он находит её в могильной яме — чокнутая лежит и смотрит себе на звезды. Прежде чем присоединиться, младший долго и молчаливо смеряет её взглядом. В земляной коробейке им тесно-тесно — наверно, завтра сюда закопают подростка. Они как нерождённые близнецы с гравюр в анатомических атласах, и Мэйбл считает, что так правильно: ближе, пространство и время тоньше, и воздух из дыхания в дыхание. Было бы хорошо, чтоб после смерти их опустили в один гроб. В темноте, в холоде, с червями и даже в аду — вдвоём никогда не страшно. Мэйбл верит, что трупные черви однажды превращаются в бабочек с драгоценной лазуритовой чешуёй. А Диппер думает, что было бы весело осквернить любовью это место, над которым завтра будут лить слёзы, читать Библию и надуманные прощальные похвалы человеку, который, скорее всего, ничего никогда не значил. Но, впрочем, что же скверного в том, от чего люди становятся счастливее?.. Под звенящей тишиной на ледяной тверди Глифулы лежат, усилием воли сдерживая зубную дрожь, молча и неподвижно — бирюза в бирюзу. Перебарывая неудобство, Диппер подносит к щеке нож, носимый с собой всегда, и под испуганное «ах» надрезает кожу на правой щеке, рисует по образцу. «Не силься остановить, сестра, это не больно и не важно — если тебе, моя маленькая дурная безумица, станет от этого легче, да будет так. Пусть нас вновь разделяют лишь злосчастный пол и созвездие большой медведицы» — Нас, наверно, уже ищут, — шепчет Мэйбл, вытянув шейку и снимая кончиком языка капли крови с кожи и плоскости клинка. — Скоро узнаем. — Что если они попытаются сделать нам плохо, Диппер? Старшая Глифул знает, что будет плохо. Знает с тех самых пор, как наироднейшие, после Диппера, люди щедро угостили её, тринадцатилетнюю, ударами и родительскими проклятиями за разоблачённый их с братом поцелуй. Задумчиво-меланхоличное лицо Мэйбл меняется: губы вздрагивают от сдерживаемого смешка. Ведомая правилами их личной игры в два хода, она задала вопрос, ответ на которой предвидела. — Тогда нам придётся ответить. Металл мертвенно серебрится в лунном молоке, белеет на острой кромке. Холодный бледно-голубой свет льётся из глаз и брошей, обволакивает руки, заряжает воздух и взметает вверх обрывки листвы. — А когда всё закончится, уехать куда-нибудь на время. — Да — улыбается Мэйбл, шаря в поисках ладони брата. Где-то далёко крепнут голоса, а может, ей пока просто кажется. Так или иначе, старшая надеется, что на удобренной кровью земле следующей весной вырастут красивые цветы.