Покажи мне темноту

      — За что пьём-то?       — Да за что угодно. Хоть за этот прекрасный балкон, который какой-то идиот оставил нараспашку! — Оскар с силой стукнул край своего фужера по очереди о чужие бокалы и опустился в своё кресло.       Гилберт нахмурился, пригубив вино. Дядя Оза считал себя истинным знатоком вин, но в этот раз напиток был отвратителен. Кислый едкий вкус обжёг язык и горло, и Гилберт закашлялся. Кто-то треснул по спине так, что он едва не прикусил себе язык; заслезились глаза. «Чуть не убил меня», — он покосился в сторону Оскара, улыбающегося и довольного своим «подвигом».       — Я, может, тебе жизнь спас!       Гилберт счёл за лучшее промолчать.       Взгляд обежал присутствующих: крольчиха с каменным выражением лица лакала вино так, словно ей налили сока, Оз, отставив опустевший бокал, с улыбкой нахваливал изысканный вкус вина, Зарксис Брейк невозмутимо закусывал ярко-зелёным мармеладом. Не говоря уж о самом Оскаре, который вновь потянулся к бутылке. Стало неловко — даже Алиса не поморщилась.       — Тебе не нравится? — участливо поинтересовался Брейк. Интонация выдала его с головой — наверняка уже был заготовлен ехидный ответ в случае, если Гилберт скажет: «нет».       — Нравится, — он качнул головой и сделал крупный глоток. Не так уж трудно выпить эту отраву — всего бутылка на пятерых, вино закончится быстро. Гилберт ценил хорошие вина с тонким ароматом ягод и терпким вкусом, но этот сорт оказался самым ужасным из всего, что он пробовал в своей жизни.       С муками, но бокал опустел и с тихим звоном опустился на стеклянный столик, а Гилберт с наслаждением откинулся на мягкую спинку дивана. Стряхнув кончиками пальцев волосы с лица, он как-то отстранённо проследил за Оскаром, разлившим остатки вина и за вскрытием новой бутылки, и понял, что уже пьян. Немного, самую малость.       — У меня таких бутылок семь штук! — «обрадовал» Оскар, без малейших усилий ввинчивая штопор и выдёргивая пробку. — Прекрасное вино, я не мог позволить себе обойтись одной. Проверим, как вы окрепли с прошлого раза!       Гилберту проверять не хотелось — опять над ним будут смеяться. Он бы с удовольствием выпил наедине с Озом, поговорил с ним о пустяках на пьяную голову. Да даже если рядом будет крольчиха — не страшно. Но только не с язвой-Брейком и добродушным, но порой острым на язык, Оскаром.       — А давайте пить за каждого, — подал Оз гениальную идею. — За вас, дядя Оскар, и за ваше чудесное вино!       За вино Гилберт пить не стал, а вот за Оскара выпил. Почему бы и нет, в конце концов? Раз уж бокал сам волшебным образом оказался втиснут в руку. И Оскар, конечно же, совершенно не при чём.       — Следите за крольчихой, — заплетающимся языком проговорил Гилберт, подставляя бокал для новой порции. — Если она опять начнёт раздеваться, меня стошнит.       — А-а-аэа-э, — ответила Алиса и залпом допила вино. Оскар, не спрашивая, подлил ей ещё.       Потом пили за Алису. За Алису пить не хотелось совсем, но Гилберт всё же сделал над собой усилие и даже решил, что этот кролик, жующий манжет его рукава, иногда бывает забавен.       — Алиса, выплюнь!       К щекам прилил жар. Хорошо, что он снял плащ раньше, чем Оскару приспичило отпраздновать... а что он там хотел отпраздновать-то? А кто его знает, чёрт с ним. Будем считать, что всё это в честь Оза. Оза, который с задумчивым видом скользит кончиком большого пальца по тонкой ножке бокала. Его глаза непривычно заблестели, а на щеках проступил лёгкий румянец, но голос был ровен и твёрд, а смех ничуть не громче обычного. В отличие от крольчихи, которая хохотала Гилберту прямо в ухо.       — У-убеите от мея её... То есть, уберите её, — попросил он Брейка. Кажется, слишком громко, иначе почему Брейк поспешил пересесть на другой диван, к Озу? Может, Гилберту тоже пересесть к Озу? И выкинуть Брейка к чертям, к Алисе.       — За Оза! — громогласно провозгласил Оскар.       За Оза Гилберт выпил с удовольствием. Он недоумевал, почему вкус вина показался ему таким неприятным? Ведь он восхитителен. Необычный, но будоражащий чувства и путающий в голове все мысли.       — За Гила. Оз посмотрел Гилберту в глаза и отсалютовал ему бокалом. Внутри что-то перевернулось — таким внимательным и пронзительным был взгляд его зелёных глаз. Гилберт снова поперхнулся, но вовремя отодвинулся от здоровенной ручищи Оскара. Это оказалось очень приятно, когда близкий человек поднимает за тебя бокал. И когда он делает глоток, не отводя от тебя глаз. Губы Оза влажно блестели; он облизнул их, но на Гилберта уже не смотрел. Захотелось вновь обратить на себя его взгляд, и Гилберт сам предложил выпить за Брейка. Брейк недоверчиво посмотрел в его сторону и кинул конфетой.       — Хватит жевтать... жевать меня. Вот, возьми, — он поднял упавшую на колени конфету и сунул её надоедливому кролику, с чего-то решившему, что Гилберт съедобен.       В дальнейшую ерунду, за которую поднимались тосты, он не вслушивался — просто молча пил и наблюдал за тем, как пьёт Оз. Его щёки совсем раскраснелись, улыбка стала шире, а голос — чуть громче.       — Гил, не хочу тебя отвлекать, но тебя едят.       Вздрогнув от прозвучавшего рядом голоса Брейка, Гилберт почувствовал, как его тянут за волосы. С ужасом повернувшись, он обнаружил, что тупая крольчиха запихнула себе в рот пару прядей и сосредоточенно жевала.       — Фу, ты что творишь?       — Похоже, юной леди пора спать, — засмеялся Оскар. — Я провожу её, можете меня не ждать, мне тоже пора.       — Я с вами, я с вами, — вызвался Брейк.       Алиса согласно булькнула, и её унесли.       Оз поднялся и потянулся; ткань выпущенной рубашки поднялась вверх, оголив на пару мгновений живот. Его слегка пошатывало, но падать он, похоже, не собирался. Гилберт же чувствовал слабость в ногах, и побоялся встать.       — Оз...       — Что?       Гилберт не ответил. Он не собирался ничего говорить — ему просто хотелось произнести это имя, попробовать его на вкус. Оз. Такое же терпкое, с кисловатым привкусом.       — Ты в порядке? Голова не кружится? — Оз подошёл к Гилберту и осторожно положил руку ему на плечо. Щекам вмиг стало ещё горячее.       — Кружится.       Гилберт зубами стянул с руки перчатку, накрыл чужие пальцы поверх плеча ладонью и сжал. Так приятно прикоснуться к нему, без барьера в виде ткани. Оз, знаешь ли ты, как горячи твои руки?       Кажется, он что-то сказал; Гилберт не слушал. Он уткнулся лбом в живот Оза, и с наслаждением прикрыл глаза. Страшно — вдруг его оттолкнут, уведут из комнаты и потащат спать? Лёгкий ненавязчивый аромат чужого тела заставил сердце забиться быстрее. Кровь, разгорячённая спиртным, прилила к вискам и тихонько застучала крохотными молоточками. Как было бы здорово, не будь нужды делить Оза с кем-то другим. С крольчихой, со всеми его многочисленными товарищами... Если бы никого не существовало, кроме них. Как сейчас, в этой пустой комнате, в тишине, нарушаемой лишь дыханием. Вспомнив о нём, Гилберт обнаружил, что собственное дыхание давно сбилось и стало прерывистым.       — Оз...       Гилберт дотронулся до другой его руки, сомкнул пальцы на ещё по-мальчишечьи узком запястье, поднёс к лицу и коснулся губами кожи в том месте, где бьётся пульс. Рука дрогнула, но вырывать её Оз не спешил. Гилберт поднял глаза и встретился с заинтересованным взглядом Оза. Значит, можно побыть наглым ещё немного? Поцеловать кончики пальцев, легонько скользнув языком по среднему, поцеловать выступающую косточку у запястья и раскрытую ладонь.       Пальцы Оза чуть шевельнулись, как бы невзначай коснувшись щеки Гилберта, но от этого касания внутри вспыхнул огонь, обжёгший так горячо, что Гилберт испуганно выпустил руку. Ему вдруг стало мало этих невесомых дразнящих прикосновений. Он попытался что-нибудь сказать, оправдать своё поведение, но слова застряли в горле тугим комком. Тело совсем не слушалось хозяина – ноги сами выпрямились, и Гилберт встал, не соображая, зачем. Он не знал, зачем так крепко обвил руками талию, зачем наклонился вниз.       Оз отвернулся, но было уже поздно — Гилберт поймал его лицо за подбородок, с силой разворачивая и крепко целуя. Не нужно было играть с ним, позволять почувствовать желанное прикосновение сейчас, когда разум в густом тумане.       Гилберт отстранился, смакуя вкус чужих губ. Он жаждал большего, и стыдился этого, но ещё больше он хотел взглянуть в глаза Оза и увидеть в них ответное желание, такое же жаркое и сильное.       Но в его глазах не было ничего. Только жалостливое снисхождение, как к неразумному псу.       — Ты пьян, Гил, — с лёгкой улыбкой проговорил Оз. — Пойдём спать.       «Я не хочу спать». Гилберт попытался поймать чужие губы, но от него вновь отвернулись. В голову закралась мысль, что с ним снова играют в жестокую игру. «Ты хочешь, чтобы я взял тебя силой? Зачем ты провоцируешь меня на то, за что я буду себя ненавидеть?»       — Ты — мой друг, Гил. Пожалуйста, оставайся им.       Оз широко и радостно улыбнулся, будто решил глобальную и важную проблему. Хлопнув Гилберта по плечу, как приятеля, он вывернулся из объятий и покинул гостиную, насвистывая себе под нос какую-то мелодию.       Гилберт попытался сделать шаг, но пошатнулся, и осел на пол. Привалившись спиной к дивану, он накрыл лицо ладонями, вжимая пальцы в сомкнутые веки. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Кровь кипела, требовала выхода. Резко отняв руки от лица, Гилберт схватил один из бокалов и швырнул. Меткость не подвела его — бокал попал точно в створку дверей балкона.       — Чего буянишь?       Голос Брейка показался мерзким, как никогда. Хватило лишь одного взгляда, чтобы он убрался восвояси.       Опомнился Гилберт лишь тогда, когда перебил все бокалы. Почувствовав, что большой палец руки колет, он глянул на руку. Умудрился порезаться, даже не заметив. Кровь, солёная на вкус, завела ещё сильнее. Куда деваться? Он не знал; лишь перебив все бутылки, он немного успокоился. Как он будет смотреть в глаза Озу после того, как посмел прикоснуться к нему? Так... стыдно за своё поведение, за то, что дал волю рукам.       Нет, кого он обманывает? Ни капли ему не стыдно. Плохо, но плохо оттого, что Оз ушёл, что не остался с ним, что велел быть просто «другом». Это счастье, быть ему другом, но в один миг мир перевернулся с ног на голову, и слова «друг» стало мало. «Если бы я мог просто зайти в твою комнату и сказать, что никуда отсюда не уйду, что ты только мой... Но мне не хватит смелости. Господи, какой же я трус...» Так страшно посмотреть на него и услышать новый завуалированный отказ. «Я - жалкий трус».       Всё озеро кипучей страсти испарилось в колкий, сжирающий изнутри страх. Страх резал глаза — невыносимо сидеть, глядя перед собой, больно опустить веки, нырнув в темноту.       — Эй, водоросль.       Гилберт вздрогнул и открыл глаза, тут же зажмурившись от яркого солнечного света. Устроив ногу на его плече, на диване разлеглась Алиса. Она торопливо сдирала зубами со свиных рёбрышек мясо, изредка вытирая руки о салфетку.       — Уже полдень, хватит дрыхнуть.       Голова раскалывалась. Поясница и шея страшно затекли, но Гилберт всё же заставил себя встать. Он знал, что вот-вот вспомнит нечто ужасное, но всеми силами гнал воспоминания прочь, защищаясь головной болью и мыслями о мягкой и уютной постели. Можно будет завернуться в одеяло, отгородиться от всего мира и спать. Или смотреть в потолок, ни о чём не думая. Или биться головой о столбик кровати вволю, и никто этого не увидит, никто не посмеётся, никто не помешает.       — Оз велел тебе заглянуть к нему в комнату.       Оз.       В памяти вспыхнули его губы, кисловатые от вина, горячие, плотно сжатые, неподатливые. Щекам стало горячо, и Гилберт поспешно отвернулся, но Алиса слишком увлеклась едой, чтобы обратить внимание на расцветший на щеках румянец.       Оставив крольчиху наедине со свиными рёбрышками, Гилберт нетвёрдой походкой вышел в коридор и притворил за собой дверь. Он не пойдёт к Озу. Он не в силах ответить на его вопросы, объяснить, что вчера произошло, вынести его испытующий взгляд. Но ещё больше Гилберт боялся не сдержать себя. Вчера рухнул какой-то незримый барьер – алкоголь смёл к чёртовой матери все стены, не оставив ничего, бросив Гилберта без защиты от самого себя.       Глубоко вздохнув, он ушёл к себе в комнату, умылся и переоделся в свежую одежду. Теперь, хотя бы, не будет нести перегаром. Наверное, противно, когда тебя целует человек, который «просто друг», и ещё противнее, если от него пахнет спиртным.       Бегать от Оза не получится — он настойчив, и идёт до конца, значит, рано или поздно Гилберта припрут к стенке, и отступать станет некуда. Лучше уж сейчас, когда есть возможность побега хоть куда-нибудь.       Перед дверью комнаты Оза Гилберт долго топтался в нерешительности. Что он скажет? Правду? Эту правду даже подумать-то страшно, не то, что произнести вслух. Солжёт, что виной всему — алкоголь? Да, так будет лучше. Так сохранится хоть призрачная надежда на сохранение дружеского отношения. Пропади оно пропадом, это «дружеское отношение».       Гилберт толкнул дверь, и сердце тут же испуганно замерло, пропустив удар, а затем бешено забилось. Страх пульсировал где-то в горле.       Оз сидел на стуле, склонившись над книгой, и пробегал глазами по строчкам. Прошло несколько тягуче долгих мгновений, прежде чем он соизволил захлопнуть книгу, убрать её на стол и поднять глаза.       — Подойди, — велел он, скрестив руки на груди.       Гилберт сглотнул и приблизился, с трудом подавив желание сбежать.       — Ближе. Ещё ближе.       Ткань брюк почти касалась ног Оза — так близко пришлось подойти. Зачем ему это? Хочет ударить, не утруждая себя вставанием со стула? Не похоже на него.       — А теперь — на колени.       — Что? — опешил Гилберт.       — Выполняй.       Прикрыв глаза, Гилберт выполнил приказ. Да, он — слуга, а Оз — господин. И прощение нужно просить, стоя на коленях. За то, что посмел дать волю эмоциям, захлестнувшим с головой. За то, что позволил себе желать. И позволил чувствовать.       — Ну и? Чего ты ждёшь?       — Я... прошу прощения за то, что произошло вчера. Я не должен был... сметь.       Повисла тишина. Подняв взгляд, Гилберт внутренне похолодел — Оз недовольно нахмурился, но не говорил ни слова.       — Что-то ещё?.. — выдавил из себя Гилберт. С какой-то отстранённостью он заметил, что голос словно чужой, а интонации – холодны против воли. Он не чувствовал себя униженным — перед Озом он готов стоять на коленях столько, сколько потребуется, но было... больно оттого, что его заставили это сделать. — ...господин?       Оз нахмурился сильнее.       — Может, хочешь что-нибудь сделать перед тем, как уйти?       Снова провокация? Или он ждёт чего-то, ещё каких-то извинений? Обещания, что такое больше не повторится? Гилберт не мог позволить себе таких слов. Он не знал, сумеет ли держать себя в руках.       Он посмотрел на его губы, вспомнил ощущения от прикосновения к ним. Какие, к чёрту, обещания, если он прямо сейчас готов вновь повторить свою ошибку, даже на трезвую голову? Дотянуться до этих губ и целовать их, покуда хватит дыхания. А к чертям всё. Оз, если бы ты знал...       Резко подавшись вперёд, Гилберт впился в чужие губы крепким поцелуем, вплетая пальцы в золотистые волосы на затылке, прижимаясь всем телом. Он решил, что грезит наяву, когда ему ответили на поцелуй, а руки Оза обвили шею и сжали так крепко, что вмиг стало не хватать кислорода.       Отстранившись, Гилберт уткнулся лицом в его колени, боясь, что этот поцелуй совсем свёл его с ума. Ему позволили...       — Ты злишься, Оз?       — Да. За твои дурацкие извинения и за то, что назвал меня «господином». Идиот, — по макушке чувствительно стукнули, но Гилберт даже не шелохнулся.       — Тогда почему ты вчера..?       — Я хотел посмотреть, что ты станешь делать, что сильнее: твоё желание или твоя преданность?       — Моя любовь.