Всё имеет право расти

Древо спало. Так называли это перворожденные, а следом за ними и все остальные сильвари. Воплощение Матери оставалось под неусыпным контролем знахарей, но младшим братьям и сестрам об этом было знать необязательно; для них Мать была в первую очередь Древом, прекрасным и величественным, хранящим под своей сенью Рощу, дающим кров и защиту каждому из своих детей. Роща никогда не была так полна. Многие сильвари охотно уходили в большой и неизведанный мир, в поисках приключений ли, открытий ли, своего призвания ли – и теперь многие из них возвращались, спасаясь бегством. Слухи о пробудившемся драконе, подчиняющем себе сильвари, лозами расползались по Тирии, и не все могли сдержаться, движимые страхом; но если от врагов, которыми оборачивались соседи, можно было убежать, то от самих себя убежать уже невозможно. Не все могли вынести новую правду, и самоубийства прокатывались короткими волнами то там, то тут. Оставшиеся, избежавшие врага внешнего и внутреннего, хлынули домой, надеясь, что Роща укроет их. Так оно и было. Древо спало, но продолжало жить и питать, и мягко покачивались ветви, и били ручьи у корней. Все на вид оставалось таким же, как и прежде, кроме одного: не появлялось новых детей. Солнце медленно скатывалось за горизонт, цеплялось лучами за ветви деревьев. Скрестив руки на груди, Каэдинс смотрел на закрытые плоды, не отводя от них взгляда, и чувствовал: ничего не изменится. Хеймрид и Кеолтойр, встречавшие обычно пробудившихся сильвари, забили тревогу довольно скоро. Плоды оставались на ветвях Древа, не падая в назначенный срок на землю, чтобы раскрыться. Они оставались на своем месте, и не завязывались новые, как будто жизнь замерла. Перворожденные не знали, что с этим можно сделать, а спросить было не у кого. Мать проводила свои дни в забытье, приходя в себя лишь изредка и на такой короткий срок, что задать вопрос не было никакой возможности. Старшие и сами пребывали в потерянном, мрачном настроении, отягощенным отсутствием Трэхерна и Кейт и полной невозможностью узнать что-либо об их судьбах, и за неимением другого выхода решили ждать. В конце концов, состояние Матери сейчас оставляло желать лучшего. Но в один день плоды начали опадать. Они лежали на земле, плотно закрытые, сомкнутые, и против обыкновения вовсе не торопились выпустить в мир новорожденных сильвари, а раскрывать их насильно было нельзя, как нельзя силой вытаскивать пробивающий землю росток. Лишь через несколько дней, в очередной раз осматривая их, кто-то заметил на плодах тонкие линии крохотных шипов. Ничего подобного раньше не было, и тогда Мэломидиз произнес фразу, принесшую тревогу. Он сказал: "Они дозревают". Взволнованные не столько этой мыслью, сколько нарушением привычного цикла, Перворожденные по очереди приходили к плодам, чтобы не пропустить мига, когда какой-то из них все же раскроется. Каэдинс вздохнул и осторожно положил ладонь на шероховатую поверхность плода. Он всегда проводил много времени с пробудившимися, помогая им осознать себя и свое место в этой жизни, но каких братьев или сестер стоит ждать из плодов, усеянных крепнущими день ото дня шипами? – Каэдинс. Сильвари обернулся. Мэломидиз подходил как всегда неслышно, едва заметно прихрамывая по старой памяти. Каэдинс приветственно кивнул ему. Ночной брат подошел ближе, окинул взглядом сад, и качнул увенчанной ветвями головой. – Ничего? – Как видишь. Некоторое время они молчали. Каэдинс думал лишь об одном: сколько еще ждать? Словно услышав его, Мэломидиз задумчиво произнес: – Сегодня один из наставников спросил меня, отчего не приходят новые сильвари. Я не знал, как ему ответить. Каэдинс понимающе кивнул. Неразговорчивый и замкнутый, Мэломидиз, тем не менее, всегда был ему хорошим другом, и с ним можно было говорить совершенно искренне. – Я постоянно думаю об этом. Эти плоды выглядят непривычно, и происходит что-то странное, но что, если выйдет так, что сильвари больше не будут появляться? Если они так и не раскроются, без материнской ветви их ждет гибель. Что будет с нами всеми тогда? Мэломидиз долго молчал, прежде чем сказал, не глядя на брата. – Я боюсь иного. Каэдинс взглянул на него вопросительно. В этот раз Мэломидиз собирался с мыслями еще дольше, и, наконец, заговорил: тихо и ровно. – Вспомни, как мы пробудились. Мы были первыми сильвари в этом мире, и у нас не было ничего, кроме Древа, скрижалей, и воспоминаний о наших снах. Нас было так мало, всего двенадцать. Тогда мы думали, что мы – единственные, и кроме нас никого не будет. Каэдинс коротко улыбнулся. Многие воспоминания о тех временах истерлись, но одно оставалось неизменно ярким: как впервые оглушил его настоящий мир. Он пробудился одним из последних, был одним из младших сильвари, и тогда считал, что это навсегда. – Два года Древо молчало, прежде чем появились Второрожденные. У них был наш опыт, и вместе с ним – почва для сомнений. Из них выросла Скарлет, и вырос Кадэйрн, а вместе с ним – предательство, положившее начало Двору Кошмара. Второрожденных было куда больше, чем нас, но я до сих пор помню очень многих. И снова Древо замолчало, и мы снова думали, что больше уже не будет – а потом стали появляться на свет наши младшие братья и сестры. У них был наш опыт, и сомнения Второрожденных, и это дало им почву, которой не было у нас. Древо не переставало приносить плоды с тех пор, и наш народ только преумножался. Но сейчас... я знаю, что Мать сейчас не в лучшем своем состоянии, но не может ли быть так, что она решила защитить нас? И если наши новые братья впитают в своих снах весь страх, и боль, и ненависть тех, кто живет сейчас... не повернется ли так, что нам самим придется бояться их, вот в чем вопрос. Мэломидиз замолчал, и тишина оказалась неожиданно тяжелой. Каэдинс смотрел на него, чувствуя, как колотится сердце. Покрытые шипами плоды... "Они дозревают", – сказал тогда Мэломидиз, и сейчас Каэдинс действительно понимал, что он имеет в виду. – Но... – произнес он, – если это так, то что мы будем делать, когда они пробудятся? Брат молчал. В наступившей тишине раздался короткий звук, какой бывает, когда лопается переспелая кожура – так резко, что Каэдинс вздрогнул. Он не видел ни на одном из плодов трещин, но это был лишь вопрос времени. Звук повторился. Каэдинсу показалось, что один из дальних от них плодов как будто покачнулся. Лицо Мэломидиза было спокойным и отрешенным. – Все имеет право расти, – мягко сказал он, – поэтому мы выполним наш долг: встретим, и будем им рады.