Midnight hour

- Я слышу людей, столько людей, я слышу живых людей в своей голове. Голоса в голове Профессора Ксавьера шепчут. Они шепчут, разговаривают, орут в полный голос. Плывут, гладкими водами, волнуются, похожие на вулканическую лаву – в теории красивые, но уничтожают всё на своём пути. Взрываются в его голове, подобно ядерной бомбе, раз за разом, раз за разом. Уничтожают его. Они похожи на вулканическую лаву – яркие, красные, они похожи на лаву или на отражение солнечных бликов на рыжих волосах. Он не знает, сходит ли он с ума, или сошёл давным-давно, Чарльзу по большей части всё равно – он говорит, что может управлять своей силой, он не говорит, что его сила может управлять им. Чужие голоса заполняют его голову, перекрывают его собственный до той степени, где он не знает, есть ли у него ещё этот самый голос. С утра до ночи, без перерыва, голоса, голоса, голосаголосаголоса. - Я слышу людей, слишком много, вот тут, - он стучит по своему виску пальцем, царапает его, будто пытаясь вырвать ногтями чужие мысли. Дисгармоничная какофония, словно оркестр глухих, каждый играет на свой лад, не слыша ни себя, ни других, и только Ксавьер слышит их всех и всё ещё зачем-то машет дирижёрской палочкой, как-будто это что-то значит. А на фоне, аккомпанементом, звучит крик – на одной ноте, непрерывающийся, жалобный, полный страдания. Иногда, крик становится громче, и Чарльз уже уловил последовательность – иногда, крик становится громче, и люди умирают. Он – шотландец, а не ирландец, причём, не суеверный. Чарльз Ксавьер не верит в Бога, не верит в Санта-Клауса и не верит в чудеса. Чарльз Ксавьер верит в эволюцию и в баньши. Голоса в голове Профессора Ксавьера шепчут. Они молятся своим богам, просят тех о помощи, и Чарльзу хочется рассмеяться и сказать: «Глупцы! Бога нет, Бог Вас не слышит, Вас слышу только я», но он молчит. Он знает – они всё равно продолжат молиться и надеяться на чудо свыше, они продолжат проживать свои жизни, пока баньши в его голове не закричит чуть громче положенного. В принципе, если Бог и есть, Чарльз понимает, почему тот больше не слушает – Чарльз слушал всего пару десятков лет, и тоже уже хочет сдаться. - Если бы ты знала, сколько их, - говорит он в пустоту комнаты, - они живут там, они живут тут, они живут и не дают жить мне. Иногда, когда очередной злодей думает о том, чтобы уничтожить человечество, на одну секунду Чарльз думает, что, может, не стоит его останавливать. Что, может, можно просто дать им всем умереть и насладиться тишиной. Что, может, можно взять в руки пистолет, и создать тишину самому. Но Чарльз труслив, Чарльз не убийца. Чарльз спасает их всех, но себя спасти не может. Он их не убивает, но, чтобы начать жить, он убивает себя. Сыворотка блещет обещанием покоя – для его усталого разума нет никакой разницы, является ли его телепатия даром бога, проклятьем дьявола или эволюцией, и Ксавьеру плевать, сколько раз в его голове скажет «нельзя сдаваться» или «это делает тебя особенным» голос Эрика, он просто хочет слышать свой собственный. Возможность снова ходить – не больше, чем приятный бонус к отсутствию чужих мыслей. Теперь он может чётко слышать свои собственные. Он слышит свои мысли и непрерывающийся крик баньши. Сыворотка лечит, но, как ни крути, смерть она вылечить не может. Сыворотка лечит, но долго не держится – ровно как и Чарльз; не проходит достаточно долго времени, а он уже возвращается к своим/чужим голосам. Он снова слушает, он снова их спасает, а они снова сводят его с ума. Он спасает людей пачками, кажется, скорее по привычке, чем от доброты душевной, он спасает столько людей, что их лица смазываются, неотличимые друг от друга. Её лицо тоже не больше, чем пятно, до тех пор, пока она не открывает рот и не кричит – и тут же, в одно мгновение, мир вокруг него снова становится чётким, сфокусированным, каждый человек снова становится особенным, каждая жизнь снова для него чего-то стоит. В одно мгновение, с её криком, он вспоминает о маленьких чудесах жизни – о том, как горят звёзды, и как звучит смех ребёнка. Её голос хриплый, словно раскаты грома, её волосы горят словно солнце, а её глаза отражают его собственную боль – боль человека, который слышит слишком много. Его баньши кричит не внутри его головы, а снаружи, и вместо смерти она предсказывает ему жизнь. Он всё ещё немного сходит с ума, но теперь – не один. - Я слышу живых людей, они живут снаружи, они живут внутри моей головы, - говорит Чарльз и тянет себя за волосы. – Так много, и они все живут тут. - Я слышу мёртвых людей, они умирают в моей голове сотнями, не прекращая. Столько людей, и они все умирают тут, - откликается эхом Лидия и тоже тянет его за волосы, притягивая к себе. – И что, по-твоему, хуже?