Улыбнись!

- Дыши же! Давай!!! Дыши, мальчик…

***

Спокойствие в каждой черте моего лица: они считают, что не способны прочитать мои эмоции и чувства по той простой причине, что у меня их нет. Не больше чем у каменного изваяния или мраморной статуи. Моя безэмоциональность, возведенная в абсолют, поросла тошнотворно-сентиментальными доводами и фантазиями, и, в какой-то момент, стала легендой. Бездушный, хладнокровный и черствый Кучики Бьякуя. У куска железа больше эмоций, чем у него. Они всерьез полагали, что разгадали меня – ведь это оказалось так просто! – он всего-навсего не умеет чувствовать. - Ну же! Дыши, черт побери!!! Ичиго… Они думали, что поняли меня. «Бедняга, совсем его смерть Хисаны подкосила…», «…похоже он никогда не выйдет из траура. Такой холодный…» И они были так уверенны в своей правоте, что почти убедили в этом даже меня самого.

***

- Ты совсем никогда не улыбаешься? Мне все чаще начинало казаться, что Куросаки Ичиго находится в серьезных конфликтных отношениях с тишиной. В отличие от него, я тишину любил, и она отвечала мне взаимностью. - Не вижу смысла улыбаться, когда этого не предполагает ситуация… Юноша фыркнул. - Да ты никогда не улыбаешься! Вообще! - Ты сам ответил на свой вопрос. Разговаривать мне не хотелось, а тем более развивать эту тему дальше. Но у мальчишки было свое мнение на этот счет. - Но почему?! Ты что, совсем ничему не радуешься? Я бы был рад, если бы он замолчал хотя бы ненадолго… его поразительная резвость чертовски утомляла. Думается, если направить его активность в нужное русло, он добьется больших успехов. Ну а пока он успешно нервировал меня. Я ничего не ответил. - Это же ужасно! – вскрикнул он так громко, что я невольно обернулся к нему – взъерошенному, возмущенному, солнечно-рыжему… у меня даже губы задрожали, так я хотел улыбнуться! Но сдержался кое-как. Мне этого не нужно, даже если хочется. Я бездушный, холодный и черствый – так удобнее. Я уже привык к этой роли. - Кучики-доно, мы сами доставим его тело… - Пошел к черту!!! – ору во все горло на изумленного рядового. Его глаза чуть из орбит не вылезли, когда я потянулся к своему мечу. «Как же так, Кучики Бьякуя, само спокойствие…» Плевать! Мне настолько плевать, что они подумают обо мне теперь… Война уродует не только наши тела. - Ну дыши, пожалуйста!.. – кровь, грязь и пот – все вперемешку размазано по коже, боюсь представить, как выглядит мое лицо. На это мне тоже плевать. Прижимаю тонкое тельце мальчишки – такое же грязное – поближе к себе. Ошметки одежды, пропитанные кровью, неприятно липнут к телу. Когда кровь засохнет, нас не так-то просто будет отодрать друг от друга. Меня и сейчас-то непросто от него отодрать… баюкаю его на руках, как любимого ребенка, раскачиваю, успокаиваю. Себя самого очевидно. - З-здесь опасно, Кучики-доно… - пробормотал шинигами. По его затравленному лицу не сложно было догадаться, что он разрывается между тем, чтобы схватить меня за шкирку и выволочь из этого места или оставить погибать в луже собственной крови. А может он всерьез размышляет, не добить ли кусочек еле живой плоти в моих руках, тем самым освободив меня от «обязательств». Я в ужасе от этой мысли сжимаю его крепче. - Нда…Потрепало тебя, будь здоров. Поднимаю глаза. - Зараки… - Мальчонку-то отпусти, задушишь ведь совсем, - недовольно проворчал он. – Синий же, как смерть, - добавил он, сплюнул и усмехнулся. Вероятно, от того, насколько смешно это прозвучало. Синий, как смерть, шинигами. Смешно мне не было. Он резко перестал улыбаться. - Успокойся, Кучики… Смотреть тошно. Жив он, не видишь? Сияет так, что глазам больно. Давай-ка мне его сюда. Я инстинктивно напряг руки и сам весь мигом подобрался, как будто ждал подвоха, нападения. И отпустил. Мне действительно стоит расслабиться. - Вот и ладненько! – ухмыльнулся он. – Черт возьми, откормить его не помешало бы! Ичиго мучительно застонал, как будто соглашаясь с его словами. Тоненький, особенно в сравнении с капитаном одиннадцатого отряда, хрупкий и беззащитный ребенок. Истекающий кровью ребенок. Горько. - Это война, - мрачно заметил Зараки, неожиданно бережно укутывая мальчонку в свое потрепанное хаори. – Другого от нее не жди. Кровь, грязь, дерьмо – все как обычно и бывает. И молодняк погибает раньше стариков... Но этот выкарабкается. Видать, жизнь его любит, раз до сих пор не окочурился. В горле противный липкий комок – ни-то сгусток крови. На губах немилосердно щиплет. Остатки реацу рваными ошметками окутывают мое тело, в надежде вылечить раны. В отличие от меня, реацу Ичиго била фонтаном – теплыми золотистыми всполохами, похожими на солнечный свет. Среди всего этого хаоса он казался чем-то безумно светлым, чистым. Война уродует – и души, и тела. Только он один остается незапятнанным всей той мерзостью, которой вдоволь нахлебались другие. - Слышишь, Кучики, мне иногда кажется, что он старше самого Генрюсая. Какой-нибудь дряхлый старик – дочерта мудрый и сильный, а молодым только притворяется. Зараки задумчиво посмотрел на лицо мальчика, а потом аккуратно стер с его щеки кровь. Эта бережность, совершенно ему не свойственная, поразила меня. А еще мне стало чертовски странно, закололо на кончиках пальцев и в уставших мышцах, в голове застучала кровь. Я никогда прежде не испытывал такого чувства, но точно знал, что это. Я ревновал. - Нужно уходить, - раздраженно бросил я, торопливо поднимаясь с обломков камня, всем своим видом выказывая недовольство. Так по-детски глупо. Но и смотреть дальше на внезапный приступ нежности со стороны этого сумасшедшего вояки я не мог. Зараки покосился на меня, ухмыльнулся и ловко подхватил Ичиго на руки. Моя щека дернулась. - Как скажешь. И убери эту кислую мину, ничего я не сделаю с твоим… - Идем уже! – перебил я его. Моим... Мой Ичиго. - Черт возьми, Кучики, впервые вижу, чтобы ты улыбался…