Серость

Темнеют спящие деревья, темнеют и проталины вокруг их стволов, знаменуя скорое свидание с весной. Предательски серо и уныло, несмотря даже на задорный щебет птиц и яркое, ласковое солнце, в своём зените вставшее над головами. Почти с отеческой любовью глядит на скованное хрустким, обманчиво толстым льдом озеро Ваня. Его бы воля — провёл ладонью по каждой веточке, каждому кусту, заставляя пробуждаться, выпутывая каждый листочек из полугодовалого забытья. — Представляешь, уже весна! — мягко улыбаясь, восторженно обращается он к своему спутнику, увязшему в грязном снегу. Альфреду не нравится эта серость. Ему, конечно, весну тоже приходится долго ждать, точно так же томиться от невозможности помочь, ускорить, зажечь в парках и скверах яркие огни. Но то — у себя, где зима отступает мгновенно, мгновенно же обрушивает свои зелёные волны и весна, без посторонней помощи, лишь по зову его требующего перемены сердца. Тем ощутимее контраст в этом, чужом и слишком отличном от его, мире. — Какая-то она у вас безрадостная, — отмечает он, мыском ботинка отшвыривая от себя слипшийся, похожий на булыжник ком снега, пуская в полёт вместе с ним грязно-серые талые брызги. — Стоило ли тащиться так далеко ради этого? — А совсем скоро проснётся первая трава, а за ней и цветы. Представляешь, целый океан травы и цветов под твоими ногами. А вслед и первые бабочки. — закрывая глаза, Ваня представляет тот безбрежный океан цветов и зелени, от этого лицо его светлеет, сливаясь счастьем с солнцем. — Тем сильнее будет заметна разница, когда приедем в следующий раз. «В следующий раз» колокольчиком звенит в душе, заставляя жадно глотать ещё холодный, но нежный, ароматом весны наполненный воздух, деля его с озером, с Ваней, со всем миром одновременно. Альфреду всё ещё не нравится эта серость. Но ему нравится Иван и ради этого можно подождать и океаны трав и бабочек, что непременно будут кружить над цветами, мельтеша точно так же, как мельтешат в его душе. Тёмные стволы уже не кажутся такими пугающими, мёртвыми, небо над ними переливается нежным сиянием, не скрытым уже ни тучами, ни облаками. Вдали, за скованным озером, виднеется село — люди в нём, точно муравьи, мельтешат, занимаются своими делами, вычищают жилища от скопившегося за зиму хлама и мусора, останавливаются, перекидываясь фразой - другой с соседями, вынося из изб не только сор, но и сплетни. Мир дышит жизнью, просыпаясь, набираясь сил. Альфред не знает, не мираж ли всё это. Но, прикрыв глаза, может ощутить как летит над планетой на зелёных крыльях старая, как мир, но как мир и прекрасная, чистая, оковы зимы скинувшая, весна. Летит над всем миром, нежной рукой любовь и счастье дарящая, несущая дары в каждый уголок света, никого не забывая. Ему и остаётся только, что прикрыть глаза да подставить руку. А после ждать — не отдёрнется ли тот, кому по праву принадлежит не только сердце, но и душа. Но для этого рано, не пришло ещё то самое время. Альфред медленно, словно боясь чего-то незримого, подкравшегося совершенно неожиданно, открывает глаза. И вновь перед ним всё та же серость, тот холод, что не развеян ещё ни любовью, ни теплом. Холодно и страшно, а сквозь тонкую подошву кед просачивается вода. Ваня по-прежнему смотрит вдаль, с видом творца озирая бескрайние свои владения, дыша свежестью, легко улыбаясь со сталью во взгляде. Они застоялись. И здесь, посреди неизвестности, замёрзнув и промокнув. И посреди неизвестности иной. Весна не здесь, то было лишь обманом, навеянным бархатистым голосом пригласившего его. Весне не место здесь, и Альфред это понимает, как никогда прежде. Сам Иван не подпустит её близко, позволяя красить мир в нежную зелень, но не пуская к душе. — Нам, наверно, пора, — соскакивая с серого сугроба мягко произносит Ваня, улыбаясь, руша затянувшееся и несколько неловкое молчание. — Надеюсь, через пару недель тебе понравится здесь больше. — Надеюсь, — широко улыбаясь, отвечает он, в уме пытаясь просчитать — сумеет ли оттаять за эти несколько недель не только природа, но и чужое сердце. — А за это время, давай полюбуемся моей весной?