One day too late

— Вон отсюда. — Ну же, Ванечка, пусти меня и обогрей. — Я сказал: вон отсюда! — Ну Ванюшенька… Ваней зовут меня. Я с отвращением смотрел на пьяную физиономию моего любовника Игната. А он же цеплялся за мои колени и умолял пустить его переночевать. А пустить его переночевать – значит провести бессонную ночь. А у меня завтра тяжёлый день, ко врачу идти с сыном. Так что: — До дома дойдёшь, не сдохнешь. Тут Игнат хмурится, с трудом встаёт и прижимает меня к стене. Точней, учитывая его состояние, он просто ложится на меня. А потом выдыхает перегаром прямо в лицо: — Я тебя, шлюха, сейчас отымею. А ты и не вякнешь, потому что и сам от этого тащишься. Отодвигаю его от себя, отворачиваюсь и вдыхаю чистого воздуха. Бесит, когда ублюдок припирается ко мне пьяным. Ненавижу его, тварь эгоистичную! Стаскиваю Игната вниз по лестнице – благо, живём мы на втором этаже – толкаю к лавочке возле подъезда. Жду, пока он рухнет на неё, сориентируется в пространстве и сфокусирует на мне взгляд; потом тихо информирую: — Сто раз тебе говорил не приходить ко мне бухим. Катись к чертям собачьим. Проспишься – припрёшься извиняться, понял? Разворачиваюсь и ухожу домой. Игнат сейчас явно не в кондиции подняться с лавки. Странно, что он вообще смог взобраться на наш этаж. Год назад я потерял жену. Мы с маленьким сыном Максюшкой остались вдвоём. Благо, я работал на крупную заграничную фирму, это дало мне хорошую денежную основу и возможность заниматься исключительно сыном, получая при этом вполне неплохие декретные. И я был невероятно счастлив и доволен жизнью, пока не встретился с Игнатом. Это произошло зимой. Мы с Максюшкой возвращались из магазина. У меня были три тяжеленные сумки, и я держал за руку сына, который ещё не очень хорошо умел ходить. Полиэтиленовые ручки, кажется, специально созданные для того, чтобы отдавливать пальцы, пережали все какие только можно вены-капилляры и прочее. К тому же я умудрился забыть дома перчатки, и мороз нещадно драл кожу. Разумеется, это всё было ужасно неудобно. Я уже жалел, что купил так много молока и фруктов, что вообще вышел сегодня из дома и что на улице зима. Вдруг у меня выхватили пакеты и весёлым задорным голосом воскликнули: — Зачем хрупкой женщине так себя мучать? Я обернулся и увидел радостно улыбающегося мне парня лет двадцати. В забавной шапке-недоушанке и приталенном пальто он выглядел очень мило. Если бы я был на пяток лет моложе, мне бы даже захотелось вспомнить свои бисексуальные наклонности. Но в тот миг мне это не надо было, ведь со мной был мой драгоценный сынишка, да и я довольно стар для всяких «любви ничто не помеха». Просто я был на миг очарован парнишкой. Когда бойкий товарищ понял, что я не женщина, он не смутился: — Ты такой симпатичный, что и не поймёшь сразу. Меня не напрягло, что он так шустро перешёл на «ты», хотя обычно я весьма недоволен подобными фамильярностями. В конце концов, мальчишка просто донесёт мне сумки, ему просто скучно и нечего делать – сам сказал. Так что я позволил ему помочь нам и даже привёл домой. Как выяснилось, это я сделал зря. Как только я уложил Максюшку для дневного сна, Игнат меня соблазнил. Разумеется, всё по обоюдному согласию. Я, опять же, не был раздосадован случившимся. В конце концов, мы виделись первый и последний раз, так почему было не дать себе расслабиться на несколько часов. И я вновь ошибся. Где-то через неделю Игнат неожиданно пришёл без предупреждения ко мне домой, как раз перед Максюшкиным «тихим часом». Опять за тем же. А потом он сказал, что будет так периодически наведываться. Поначалу я хотел провести с ним воспитательную беседу и послать на три весёлых буквы. Мне есть чем заниматься и без него. Мало того, что я и так слишком мало уделяю времени сыну (приходится помогать заменяющему меня в фирме сотруднику), так появится ещё одно капризное дитя. Но мне подумалось, что я всегда могу его выпроводить, если что не так. В конце концов, я в нём не нуждаюсь – больше похоже, что наоборот – и если он уйдёт, жалеть не буду ни капли. Игнат стал приходить примерно раз в три дня. Далеко не всегда мы занимались сексом. Порой, когда я был очень занят, даже не пускал его в квартиру. Думал, месяцок пройдёт и всё вернётся в прежнее русло. Но прошло целых полгода, а Игнат продолжал исправно приходить несколько раз в неделю. И, чёрт возьми, меня затянуло… Я мечтал найти кого-то, на кого я смогу опереться. До того я думал, что это должна быть самодостаточная, богатая, умная, но добрая и понимающая женщина, которая будет любить моего Максюшку, как собственного сына. Потом я пришёл к выводу, что найти себе такого мужчину – более реальная и правильная идея. Но разорвать связь с Игнатом было совершенно невозможно. Он ведь знал, где мы живём. Однажды, когда я решил больше просто не открывать ему дверь, он караулил нас у подъезда. Он обожал меня как партнёра (я умелый, так что не мудрено), поэтому не отпустил бы просто так. Он высасывал у меня силы, тратил время, отбирал меня у сына. Но не давал взамен ничего, кроме секса – ни нежности, ни заботы. Наше знакомство у магазина — единственный раз, когда он был мил. Но я и сам не хотел утратить нашу жуткую связь. У меня не было друзей, а все мои родные жили в другом городе. Я был совершенно о-ди-нок. И Игнат оставался единственным мостиком между мной и миром вокруг. Я не интересовался его жизнью, он – моим прошлым. Это были тяжёлые, как свинцовая гора, отношения. Для меня, но не для Игната. Он был более чем удовлетворён ими. Игнат – эгоистичный мальчишка, но он давал мне какую-то иллюзию парочки. Однако было одно ужаснейшее «но»: он не ценил моего сына. Ему было просто плевать на Максюшку! Поэтому я бывал весьма жесток с Игнатом, например, когда выкинул его пьяного на улицу. Вечером следующего дня Игнат действительно пришёл извиняться. Даже с веником каких-то цветов. Тоже мне, заботливый любовник. Как только он зашёл, вручил мне букет и сильно попросил прощения. Мне оставалось только впустить его, налить чаю и оставить на кухне. Причём он попытался меня удержать: — Куда ты, милый? — К Максюшке, конечно. — Посиди со мной, а? Схватил за руку и уставился жалобным взглядом. — Игнат, руки прочь. Я пошёл к сыну. Сиди и жди, раз пришёл так рано. Он отпустил. — Я просто хотел, чтоб ты со мной поговорил немного... — Не сейчас. Позже. Я пошёл к моему солнышку, мы поиграли, и я уложил Максюшку спать. Он невероятно хороший ребёнок. Никогда не скандалит, спокойный, может тихо посидеть один, прямо совсем взрослый уже. Я в своём сынке души не чаю, без него я был бы никто и ничто, ведь он – весь мой мир! И мне действительно невероятно стыдно, что помимо работы я ещё и трачу время сына на Игната – хотя оно очень редко совпадает с бодрствованием Максюшки. Возвратился я на кухню с тяжёлым сердцем. Мне не хотелось идти к своему «любовнику», я бы лучше посидел рядом с кроваткой и посмотрел на сынка, помечтал о его будущем. Игнат что-то писал в телефоне. Встретил он меня недружелюбным взглядом. Я закрыл двери в спальню и на кухню, налил себе чаю и сел напротив: — О чём ты хотел поговорить? Злобно фыркнул в ответ и убрал телефон в карман. — Да тебе же всё равно! Ты кроме своего сынулечки никого не видишь! Чёрт. Началось. Я очень боялся, что однажды он заведёт этот разговор. Что ж, рано или поздно это должно было случиться – так что лучше было прояснить всё здесь и сейчас. — Разумеется. А кого надо? На меня подняли такой жуткий взгляд, что мне даже стало страшно. — Вань, ты издеваешься, да? Я отставил чашку и посмотрел на парня в упор. — Послушай, Игнат. Максюшка – самое дорогое, что у меня есть. И единственное. Скажи, чего ты ждёшь от меня? В ответ молчание. Он опустил глаза и тихо сказал: — Ты поставил букет здесь, а не в спальне. Зачем так резко переводить тему? Хотя это не моё дело. Молчишь – молчи дальше. Не будешь приходить – и хорошо. — Потому что эти цветы сильно пахнут. При чём тут они? Игнат сжал чашку так, что пальцы побелели. И тут он сорвался: — При чём?! Я думал, ты поставишь их рядом с кроватью, проснёшься завтра утром, увидишь, улыбнёшься... Подумаешь обо мне, в конце концов! Обо мне, а не своём сынульке! Вчера было полгода с того момента, как мы познакомились! А ты обо мне ничего не знаешь, кроме имени. Совершенно ничего, и не интересуешься. Ты не видишь никого кроме Макса, тебе просто плевать на меня с Останкинской башни! Я хотел пригласить тебя на свидание, хотел, чтобы мы проводили вместе больше времени, чтобы как-то общались... Я не стерпел: — Замолчи. Сейчас же. А теперь просто подумай над тем, что ты сказал! Во-первых, ты тоже обо мне не очень-то много знаешь! А во-вторых, ты хочешь, чтобы я просто забил на сына, так? Он нахмурился, опустил голову. Я знаю, каждое упоминание о Максимке вызывает в нём злость. А мне плевать! — Почему нельзя оставить его на полдня с кем-нибудь? Почему нельзя уделить время мне?? — Да с какой стати? Тут Игнат вскочил и чуть ли не плачущим голосом воскликнул: — Да потому что я люблю тебя, Вань! Люблю!! Как ты не понимаешь?! – Он задохнулся на этих словах, несколько раз открыл и закрыл рот, как будто хотел сказать что-то ещё, но не смог. Потом сердитым, таким детским движением, вытер рукавом выступившие сердитые слёзы, и дёрнулся к двери. Хм, Игнашка любит меня? Неееет. Это увлечение, всего лишь увлечение. Болезненная связь, пробравшаяся, как личинка смертельной болезни, под кожу, в мозг, в сердце, живущая вместе с лейкоцитами в крови... Это не любовь. Это какая-то уродливая её модификация. Во-первых, Игнат меня не знает. Я всегда веду себя с ним как последняя скотина, как прожжённый бабник, как бесчувственная сволочь – список можно продолжать и продолжать. Во-вторых, что ему приносит и принесёт эта «любовь»? Секс и боль. Разумеется, я не помню о годовщине нашего знакомства – мне это не интересно. Может, Игнат и прав – мой мир замкнулся на Максюшке – но я сам так захотел! Я не брошу моего мальчика, как ты ни зови и ни соблазняй. Вот и всё. — Стой, Игнат. Сядь. Сначала он хотел пропустить мои слова мимо ушей, даже вышел из кухни. Но потом ему, видимо, стало важней услышать мой ответ, чем сбежать: он вернулся и приземлился напротив. Я набрал побольше воздуха и начал говорить: — С самого начала я воспринимал наши отношения как временные, не имеющие каких-либо чувств в основе. Для меня Максюша на первом месте, на втором – работа, и ты это знаешь. Игнат, я старше тебя, я уже знаю, какой будет моя дальнейшая жизнь, всё расписано до самой смерти. Я не хочу ничего менять, и если ты не хочешь погрязнуть в этой серости – уйди. Я не могу встречаться с тобой полноценно – у меня нет желания. Я не могу тебя полюбить – у меня нет причин. Я не брошу сына, у него нет никого кроме меня, я действительно ОДИН, пойми это. А точней, нас двое. И ты лишний. Ты и сам понимаешь, что я вижу только сына, что ты ворвался нежданно-негаданно. И я вынужден чем-то жертвовать во имя СВОЕЙ спокойной жизни. Жертвовать тобой. Уходи от меня, Игнат. Прошу. Забудь сюда дорогу. Какого бы брутального я из себя не строил, мне всё равно было больно смотреть, как от каждого моего предложения широкие плечи Игната – а он ведь красив, мерзавец, – опускаются. Как сам он начинает напоминать то ли виноватого ребёнка, то ли жену на похоронах мужа. Сильный, прекрасный молодой человек тускнел у меня на глазах. Разумеется. Он ведь хотел, чтобы я смотрел на подаренный им букет, вспоминал о нём и влюблённо улыбался. И он верил, что так и будет! А теперь все иллюзии, столь тщательно строимые в течение полугода, просто разлетелись в пыль. Я сидел и ждал, что же мне ответят на всё это. — Хорошо. – Уставший голос. Не грустный, не злой, а уставший, без эмоций. – Хорошо, Ванечка. Я уйду. Я забуду тебя. А ты живи в этой закрытой жизни. Живите вдвоём. Он встал и ушёл. Просто встал и ушёл. А я просто запоздало понял, что я – дурак. Влюблённый. Три недели – долгие три недели. Нереально длинные как жевачка, вытянутая шалуном-мальчишкой, «чтоб тонкая стала». Я продолжал делать всё то же самое – ухаживал за Максюшкой, немного работал... Только Игната больше не было в моей жизни. Он просто ис-чез. И только тогда я понял, что у меня действительно нет ничего, что бы нас связывало. Я не знаю ни его возраст, ни фамилию, ни телефон, ни адрес, ни чем он занимается. Я не знаю о нём ровным счётом ничего, кроме имени. Я скучал? Да, пожалуй. Мне не хватало… чего же мне не хватало? Общения? Да нет, мы с ним почти не разговаривали. Секса? Хм, не ощущалось что-то. Мне не хватало самого Игната. Я уже понял, что влюбился. Точней, мне так показалось, наверно. Разве реально влюбиться в человека, который не уважает твоего ребёнка, который ничего о себе не рассказывает, который совершенно не интересуется самим тобой и после всего этого ещё утверждает, что любит тебя! Нет, конечно, существует «любовь с первого взгляда» и всякое прочее, но это в сказках и книгах. А значит, у меня не влюблённость, а привычка. Привычка – вот и всё. Я привык, что Игнат регулярно приходит, что игнорирует Максюшку, что ревнует меня к нему, что всегда одевается в строгие костюмы, что часто стрижёт волосы, что ненавидит чай с сахаром, что... Я ведь могу ещё долго перечислять, к чему я привык за эти полгода. А теперь он исчез. Ха, всего три недели, а у меня уже ломка. Но ведь рано или поздно надо было разрывать эти отношения, ведь так? Максюшка подрастает, мне нужно уделять ему всё больше и больше времени, и скоро я пойду на работу, а он в детский сад. На Игната у меня просто не будет времени. Раз так – этот разрыв даже к лучшему. Но судьба – читай Игнат – распорядилась иначе. В среду четвёртой недели, когда меня уже перестало трясти при одном воспоминании о моём кратковременном наркотике, в одиннадцать ночи раздался звонок в дверь. И даже раньше, чем это поняли вы, понял я: Игнат вернулся. С одной стороны, это было нереальное ощущение эйфории – это моё счастье, МОЁ счастье! Не ради кого-то – ради себя я хотел впустить Игнашку и расцеловать его улыбчивое лицо. Но с другой стороны, счастье сына для меня гораздо дороже – и это правда. Как только я думаю о Максюшке, сразу забываю и Игната, и работу – всё. А раз так, то надо было серьёзно поговорить с Игнатом в последний раз и расставить все точки над i. Я вышел в коридор, несколько раз глубоко вздохнул и решил, что даже не пущу парня в квартиру, что решим всё на площадке. Заглянул в глазок – и правда, Игнат. Я открыл дверь, вышел и закрыл за собой. Игнат выглядел, мягко скажем, неважно. Больше всего меня удивило то, что он был в джинсах и клетчатой рубашке вместо обычного элегантного костюма. Его серо-голубые глаза смотрели устало, печально и невыносимо жалобно. Я сглотнул вставший поперёк горла комок и выдавил: — Привет, Игнат. Он счастливо улыбнулся. — Привет! Я так рад, что ты вышел. Чёрт, ещё минута и я не смогу его прогнать. — Послушай... — Нет, Ванечка, послушай ты меня. Сын для тебя на первом месте – окей. Скоро Макс пойдёт в садик, а ты в офис на работу. У тебя не останется на меня ни сил, ни желания. Когда это произойдёт, я исчезну навсегда. А до тех пор позволь мне быть с тобой! Пожалуйста! Я смотрел на Игната: на его умоляюще изломленные брови, на просящие глаза, на сжатые в кулаки руки – смотрел и думал. Вообще-то до окончания декрета осталось всего пара месяцев – мне придётся рановато выйти на работу – так почему бы до тех пор не порадовать себя и парнишку? Точнее не так. Я могу назвать миллион «почему бы не», но, плюя на них, я согласился: — Заходи, — и я открыл дверь, приглашая Игната. Он неверяще взглянул на меня, замер в нерешительности, а потом всё-таки переступил порог, с интересом оглядываясь вокруг. Так выглядят люди, вернувшиеся в знакомый дом через несколько десятков лет. Они ищут что-то новое в обстановке, ауре, людях. Я закрыл дверь и ушёл на кухню заваривать Игнату чай. Обычно мы обходимся без лишних разговоров, но сегодня мне необходимо разъяснить несколько деталей. Через минуту появился и сам парень. Он сел и посмотрел на меня в ожидании. Я вздохнул: — Чего ты хочешь от меня? Зачем тебе это? — Я люблю тебя. Глупый мальчик. — Не верно. Лучше тебе прямо сейчас об этом забыть. Любить будешь других – я не тот. Ты ко мне приходишь не для этого. Понимаешь, о чём я? Он нахмурился: — Ты не можешь указывать, что мне делать. — Не могу. Я советую. Из твоей «любви», — я показал кавычки пальцами, — ничего хорошего не выйдет. Чем раньше ты поймёшь это, тем легче тебе будет. Как только я скажу тебе, чтобы ты больше не приходил – ты больше не приходишь. Я не хочу стать зависимым от тебя. Каждый раз, когда мы будем видеться, может быть последним. Не придумывай ни себе, ни мне лишних обязательств. Что ещё? Ах, да. Побыстрей найди себе девушку или парня. Игнат сурово смотрел на меня. — Неужели я так тебе противен? Неужели я не заслуживаю нежности? — Что ты имеешь в виду? Ну вот, он начинает злиться! — Ты когда-нибудь говорил мне что-нибудь хорошее? Радовался мне? Ты всегда воспринимал меня как должное! — Тааак-с. В таком случае, ну-ка припомни, когда в последний раз ты был со мною нежен? Игнат замер и растерялся. Ну конечно. Потому что никогда не был. Секс у нас всегда грубый. Прелюдии – короче некуда. Этот парень мне даже в любви признался в ультимативной форме! — Вань... А... Я... Только не говори, что никогда! — Говорить не буду, ты и сам понял. Ты же меня всё время валишь и трахаешь, чёрт возьми! Так чего ты от меня-то хочешь? Что ж, после этого разговора меня ждут несколько месяцев ласкового и доброго отношения в постели. Ну хоть что-то. Игнашка встал, подошёл ко мне и очень мягко развёл мои сплетённые на груди руки. Затем прошептал: — Можно ведь, Ванюш? Я холодно кивнул. В эту ночь, как и в последующие, он действительно был очень нежен со мной. Я пытался отвечать тем же, но не думаю, что получалось особо удачно. Каждую встречу я напоминал ему и себе, что мы видимся только ради секса. Игнат ничего не отвечал мне на это. Видимо, надеялся, что я передумаю, влюблюсь в него, и мы будем счастливы всю жизнь. Глупо. И все ночи он действительно вёл себя так, как будто это последний раз. Когда я провожал его, он внимательно глядел мне в глаза, будто стараясь прочитать в них, сколько ещё осталось. Но он никогда не спрашивал вслух – видимо, боялся. Завтра я отведу Максюшку в садик и пойду на работу. А сейчас мы с Игнатом прощаемся, он одевается и обувается. Я же собираюсь с духом и говорю: — Всё, Игнат. — Он замирает. Я зажмуриваюсь, вздыхаю поглубже и повторяю, — всё. Открываю глаза и вижу, что он уставился на меня как отличник на громилу-вора. Так, будто я его избиваю. Так, будто я его сейчас сброшу с моста. Так, будто я его убиваю... — Больше не приходи. Завтра я начинаю работать. Мы договаривались. Игнат опускает голову, завязывает шнурок на втором ботинке. А потом облокачивается спиной на стену и усмехается: — Всё, да? Значит, всё. — Тут он рассмеялся. Наверное, так смеялся бы тот, у которого погиб самый дорогой человек. Скорее это рыдания без слёз, только поначалу кажущиеся смехом. А потом ты видишь остановившийся на одной точке взгляд, горький оскал вместо улыбки, и дрожащие руки. Чёрт возьми, неужели раньше Игнат ни с кем не расставался? Он продолжает, — Ну, всё так всё. Я надеялся, что ты скажешь мне «Не уходи». Ну, ты это и так понимаешь. И ты действительно не предупредил меня заранее, действительно каждый раз мог быть последним... И для тебя действительно сын на первом месте. И ты действительно наплевал на себя! И на меня. — Заканчивает он уже горьким шёпотом. Встаёт и смотрит на меня. И в этом взгляде всё, что он пережил за десять месяцев, пока был со мной. Горечь, любовь, боль, страсть, разочарование, нежность, обида – все тёмные чувства до бесконечности и слишком мало светлых. Абсолютно безэмоциальнальная улыбка – Игнат только делает вид, что с ним всё в порядке, ведь прощаньем всё и должно было закончиться. И говорит дальше. — Я обещал забыть тебя. Окей. Ты меня больше не увидишь. Что ж, удачи тебе. Он одевает куртку и уходит. А я закрываю дверь иду на балкон – как есть, босиком, без всего, только в халате. И остаюсь один на один с октябрьским холодом. Сырой воздух, полусгнившие листья на дереве рядом с нашими окнами, затянутое мерзкими тучами небо, промозглый ветер и – как же в тему – вой собаки. Погодка шепчет. А самое ужасное, что на душе у меня так же. Как там было у одного из писателей? «Кого пустил однажды в душу, просто так уже не прогонишь. Там навсегда останется его пустой стул.»* Кладу руки на перила и упираюсь в сжатые кулаки лбом. Пройдёт пара месяцев и чувства помутнеют, я знаю. Работа, сынишка, дом – будет просто не до душевных метаний. Но в моём сердце стул Игната всегда будет пустовать. Может быть, однажды я встречу удачного сожителя – было бы прекрасно... Уже прошла неделя с тех пор, как мы с Максюшкой вышли на работу. Как-то раз он отказался уходить из садика домой раньше какого-то другого мальчика. Так странно – совсем ещё маленькие детки, а уже дружат. Я решил, что полчаса роли не играют, и остался ждать. Сел тихонько на веранде, закутался в плащ и постарался принять самую неудобную позу – чтобы не уснуть. Рядом со мной присела женщина лет пятидесяти: — Максимка очень общительный. Я узнал в ней воспитательницу, попытался вспомнить её имя, но так и не смог. — Правда? Она кивнула: — Он очень удачно сошёлся с группой, и ему нравится детский сад. — Спасибо Вам большое за воспитание. Женщина улыбнулась: — Это моя работа. Хотя я поначалу и не очень-то умела ладить с детьми, в отличие от своего племянника. Думаю, это из-за того, что у него нет своих детей. Хотя знаете, у меня иногда создаётся ощущение, что он и сам ещё ребёнок – малыши его так любят. Он частенько сюда наведывается, Максим уже с ним познакомился! Удивительно, что Ваш сын уже говорит, значит, Вы много с ним общались, это прекрасно. А скажите, пожалуйста... Извините за нескромный вопрос... Просто мне интересно, почему Вы один его воспитываете? Ну конечно, рано или поздно этот вопрос должен был возникнуть. — Жена умерла при родах. — О, мои соболезнования. Извините, если... Опять сначала вопросы, потом извинения. — Ничего. Я привык. Нельзя плакать вечно, она была бы недовольна. В этот момент подошла молодая женщина и позвала максюшкиного друга. Видимо, мать. Дети очень серьёзно попрощались, и мой сынок побежал ко мне. Воспитательница воскликнула: — Максимка, осторожней! — А потом обратилась ко мне. — Что ж, спасибо за беседу. Вы прекрасный отец. До завтра! Она поднялась и ушла в сад – Максюшка с другом были последние. Я подхватил сына на руки, и он быстро залопотал что-то про садик, про друга, про машинки, и прочее, и прочее... Дома, уже уложив сынишку спать, я сел работать и включил телевизор на первом попавшемся канале. Что не удивительно, шёл какой-то детектив. Разумеется, он меня совершенно не интересовал – я просто загружал эфир голосами. После того, как мы расстались с Игнатом, вечерами стало очень одиноко. Да, он приходил не каждый день, но было всё-таки легче. Теперь же ночное время стало для меня невероятно тяжким – цифры, проекты и дурацкие детективы. Пусто, глухо, горько, холодно, темно! Пусто... Чёрт. Воспитательница сказала, я много общался с Максимкой. По-моему, я постоянно бросал его одного. Из меня никудышный отец – еле-еле хватает времени на сына, так ещё приходится брать бумаги домой – отвык за полтора года продуктивно работать. То, что раньше выполнялось с полпинка за полдня, теперь занимает сутки кропотливых мучений. И ещё приходится отгонять мысли об Игнате – где он, как он, что делает, с кем он? Столько вопросов, но я не имею права знать ответы. И потихоньку эта мысль укрепляется у меня в подсознании, я начинаю его забывать. Сегодня суббота, идём с Максюшкой в парк. Он забрасывает уток купленным нами хлебом, а им остаётся старательно уворачиваться от летящих кусков, а потом драться за них. Но сынулю больше радует не столь толпа уток, сколь процесс отрывания мякиша от батона. Максюшка делает это с таким серьёзным видом, как будто от его действий зависит, по крайней мере, существование нашей галактики. Я умилённо наблюдаю за ним и подавляю желание обнять своего ангела – не хочу отвлекать от столько важного занятия. Когда батон заканчивается, Максюшка разочарованно вздыхает, а мне хочется купить ещё с десяток штук... Вдруг к нам подходит какой-то незнакомец: — Здравствуйте! Вы папа Максимки, да? Я, мягко скажем, ошарашен. Максюшка же невероятно рад мужчине, видно, что они знакомы. Тут мне вспоминаются слова воспитательницы о её племяннике. Желая убедиться в верности своей догадки, отвечаю: — Да, верно. А вы племянник... – и тут я понимаю, что имени-то я её не знаю. Стыдно-то как... Незнакомец смеётся: — Ну, в общем, да. Племянник. Тётя уже и Вам про меня рассказала, да? Я Глеб, — и протягивает для знакомства руку. Пожимаю и представляюсь. Тут Глеб присаживается на корточки и здоровается с Максимкой, который выглядит очень радостным. Я даже заревновал своего сынишку к этому мужчине. Всего неделя знакомства – и такое счастье! Глеб будто чувствует моё настроение, поднимает голову и смеётся: — Я очень люблю детей, они это чувствуют. Так что не удивляйтесь! Вы не против, если я прогуляюсь с вами? Поначалу я хочу сказать что-то вроде «нет, мы уже идём домой». Но потом я вновь смотрю на своего счастливого сынишку. У меня в голове мелькает мысль: «Если Максюшка хочет – то не мне сопротивляться», и я соглашаюсь. * Дмитрий Емец. «Мефодий Буслаев. Стеклянный страж.» POV Глеб Мы женаты два года. За это время мы сделали всё, чтобы родить ребёнка, но… Почему-то мы сходили ко врачу не сразу, как женились, а только недавно. Сегодня же утром получили результат анализов. Содержал он, по сути, мой диагноз: бесплодие. Жёнушка моя не расстроилась. Она долго-долго смотрела на бумажку с кривой росписью врача, а я заваривал чай и капал туда успокоительное. Потом на меня посмотрели такими жалобными глазами, что мне захотелось вручить любимой в руки нож и встать рядом в позе распятого. Она же тихим голосом попросила: — Давай разведёмся. Нда. Ещё в больнице я понял, что этим и закончится. Может, мне и тяжко сознавать свою бесполезность, но я прекрасно знаю, насколько сильно моя жена всегда хотела деток. Так что отвечаю лишь: — Как пожелаешь. Соглашаюсь так легко не потому, что не люблю, а потому, что хочу ей счастья. Она не виновата в моей бесполезности – почему же должна страдать? Между нами никогда не было высоких платонических отношений, мы просто собирались создать семью, и, видимо, увидели друг в друге подходящих партнёров. Но для меня теперь светлое будущее закрыто. А её надо отпустить. Почти сразу я устроился врачом в детский сад, благо, квалификация позволяла. Здесь в ясельках работала моя тётя, и я мог периодически помогать ей с детишками. Тётя всякий раз недовольно бурчала, что они врача любят и уважают больше, чем воспитательницу. И удивлялась, как у меня получается так хорошо общаться с детьми, которым и двух лет-то нет! А мне кажется, это от безысходности. Я так хотел быть хорошим папой, но судьба распорядилась по-другому. Что ж, значит, так суждено. Зато теперь у меня целая группа детей, и мы с ними отлично ладим! Хотя детки меня потом и не вспомнят. Грустное чувство. Одни уходят в более старшие группы, другие приходят – лишь мы с воспитателями неизменны. Не так давно вот у нас было пополнение, пришёл мальчик – год и семь, кажется. Тётя почти сразу вызвала меня на серьёзный разговор, мол «ребёнок выращен папой-одиночкой, следи за ним хорошо, мало ли что» и всё такое прочее. Ну не верит она в способность мужчин воспитывать детей, я это уже давно понял! Но достаточно было пары дней, чтобы она начала практически фанатеть по этому ребёнку. Мол, он такой самостоятельный, тихий, общительный, добрый, аккуратный... Ребёнок этот – Максим – действительно очень хороший. И мне было очень интересно познакомиться с его отцом, человеком, вырастившим в одиночку такого малыша. Но каждый раз, как я видел этого мужчину, он выглядел таким уставшим, что, казалось: закрой он глаза на пару секунд, уснул бы на ходу. Так что в будни я его не рискнул трогать. А вот на выходных я встретил их в парке и пошёл знакомиться. Папа Ваня оказался хмурым, очень вежливым и серьёзным человеком. Вот сто процентов, в будущем он станет стереотипным заботливым папочкой! Из тех, что желают быть в курсе абсолютно всех дел своих чад и чуть ли не досье составляют на каждого друга. Поначалу Иван отнёсся ко мне не очень-то доброжелательно, даже ревниво. Ну конечно, единственный сынок в их совместный выходной рад кому-то другому. Я уж думал, меня сейчас прогонят, но был удивлён сменой настроения отца. Ему хватило одного взгляда на ребёнка, чтобы тоже проникнуться ко мне симпатией. Он улыбнулся и сказал: — Раз Максюша Вам рад, то я ничего против не имею. Пожалуй, я поторопился с характеристикой этого папаши. Если сейчас – когда Максиму всего полтора года – он уже руководствуется только его желаниями, то в будущем же эти двое будут практически наравне. Хотя, похоже, отец будет невероятно баловать мальчика. Я попытался развязать разговор, узнать что-то о жизни Ивана, но он постоянно переводил стрелки на меня. А я, разумеется, тоже не особо желал распространяться о своих обстоятельствах. В результате мы говорили об отвлечённых и не очень-то интересных вещах: обсуждали какие-то фильмы, комментировали недавние мировые события, пересказывали истории из жизни знакомых. Ни я, ни Иван не говорили о себе. Мне, в общем-то, нечего рассказывать – позитива в моей судьбе мало. Думаю, у него тоже самое. Но разошлись мы довольные друг другом и с договоренностью ещё как-нибудь погулять втроём. Я собирался услышать от Ивана как можно больше откровенностей, и, уверен, он думал обо мне то же самое. В общем, мы заинтересовались друг другом. Нам обоим нечего терять. У него остался только сын, у меня – только работа. Хотя он обо мне совсем ничего не знает, тогда как мне кое-что о нём известно. Например, как умерла его жена. Что меня удивляет – так это почему Иван не попытался жениться вновь. Работа хорошая, внешность прекрасная; правда, характер не сахар, но что поделать. Думаю, он даже не задумывался о повторном браке и в принципе об отношениях. Появятся – и хорошо, нет – ещё лучше, будет больше времени заниматься сыном. О том, что у Ивана нет девушки, в принципе, легко догадаться. Разве не проводили бы они тогда выходные втроём? Мне кажется, у нас одинаково трепетное отношение к детям. Точней не так. У меня – ко всем детям. А у Ивана – к своему мальчику, но в кучу раз сильней, нежели у меня. Кстати, всю прогулку мы обращались друг к другу на «Вы». Видимо, Иван не любит быстрого перехода к неформальному общению. Оно и понятно – впервые увиделись, тут же познакомились. Не так просто мужчине, полагающемуся только на себя, впускать кого-то в своё личное пространство. Промотав ещё раз в памяти нашу прогулку, я определил линию своего поведения. Я не буду особо навязываться, не буду делать того, что Иван откровенно не хочет. Просто постепенно проникну в их с Максимкой жизнь. Мне хотелось сделать наше знакомство более, чем долгосрочным. А раз так, то спешить некуда. Иногда буду помогать Ивану с Максимкой – сначала в чём-то мелком. Может, потом мне будут доверять ребёнка ненадолго, а я очень хотел бы поучаствовать в его воспитании. Случай показаться полезным представился раньше, чем я рассчитывал. Мы ещё несколько раз гуляли вместе в парке, пару раз я провожал их домой. Однажды Иван почему-то не пришёл вовремя за сыном. Мы сидели с тётей и Максимкой втроём и ждали, пока закончится дождь, чтобы перебежать в детский сад. Меня сильно беспокоило, что Иван опаздывал – без уважительной причины этого бы не случилось. Вдруг у тёти зазвонил телефон её группы. Не удивляйтесь, просто детсад закупил вместо стационарных телефонов мобильные для того, чтобы воспитатели всегда были на связи. После короткого разговора, женщина сказала мне: — Папа Максимки в больнице. С ним что-то на работе случилось, и шеф переполошился, вызвал скорую. Врачи увезла папашу в больницу, и долго отказывались его отпускать. Так что сейчас он бежит сюда со всех ног. Дико извиняется и клянётся, что будет через полчаса. Слушай, Глебушка, может, ты с Максимкой посидишь? А то я сегодня обещалась пораньше дома быть. Я, разумеется, согласился и велел передавать всем привет. Мы с Максимом как раз устали играть в машинки, когда прибежал Иван. В распахнутой куртке, с растрёпанными волосами и весь мокрый от дождя. Он вбежал на веранду, увидел меня и облегчённо опёрся руками о колени. Пока он долго пытался отдышаться, я, смеясь, смотрел, как Максимка подошёл к папе и неуклюже гладил его по взъерошенным волосам. Потом Иван подхватил сына на руки, сел на лавку и тоже рассмеялся. А потом быстро заговорил: — Простите, пожалуйста, Глеб! Извините за то, что Вам пришлось здесь сидеть! Я… ох, простите! — Да ничего, мне спешить некуда. Он внимательно посмотрел на меня. Потом склонился к сыну и начал просить прощения у него. Меня так умилила эта картина, это трепетное отношение к ребёнку, что прямо слёзы к горлу подступили. Через некоторое время Иван вновь обратился ко мне: — Я всё равно чувствую себя неловко. Разрешите пригласить Вас на ужин в качестве извинения? Я поначалу отнекивался, но Иван был весьма убедителен. Тогда я решил повернуть его извинения в свою пользу: — А что с Максимом? — Я думаю, в любом хорошем заведении можно найти подходящее блюдо для ребёнка. Я изобразил усилия мысли, хотя уже придумал, какими будут «извинения». Раз Иван так рвался поужинать вместе, я был только за: — А может, Вы побалуете меня домашней стряпнёй? Иван сначала не понял, что я имею в виду. А потом, осознав, заметно напрягся и нахмурился. Ему явно не понравилась идея принимать дома гостя, но я же его не заставлял. Это просто предложение и согласиться или нет – его решение, верно? — Что ж, договорились. Тогда давайте встретимся в субботу на набережной. Там, где познакомились. Следом мы договорились о времени встречи и разошлись по домам, благо, дождь уже закончился. Я вернулся домой невероятно довольным. Наконец-то у меня появился шанс укрепить наше знакомство и, быть может, для начала перейти на «ты». Мне действительно начинает нравиться этот непонятный, таинственный, угрюмый, но заботливый мужчина. Однако мне показалось, что я что-то упустил, что-то очень важное… Ну конечно! Иван опоздал, потому что был в больнице! Его увезла с работы скорая!! А я совершенно об этом забыл! Чёрт возьми, что же с ним произошло? Так, Глеб, вспоминай. Ты детский педиатр, ты привык определять состояние человека по внешнему виду… Что было с Иваном не так? Первое: синяки под глазами – да, очень тёмные. Второе: слишком долго пытался отдышаться. Даже для очень длинного забега и не очень тренированного человека – слишком долго! Дальше, что было ещё… Немного затормаживал с ответами на мои реплики. Плюс, действительно резкие смены настроения, как вывод – подрасстроенные нервы… Ну понятно всё. Чего и следовало ожидать – переутомление. Загоняет себя до больницы, дятел! Всё, пора брать инициативу в свои руки и становиться в их семье мамой, вторым папой, приходящей няней – называйте, как хотите. Как бы ни были кощунственны подобные мысли, я немного рад, что сегодня Иван попал в больницу и там его задержали. Ведь теперь я могу побывать у него дома. Казалось бы, ну что такого – дом и дом. Но ведь это знак огромного доверия для такого закрытого человека, как… как Ваня. Про себя имею право его так называть! Хоть Ванюшей или Ванечкой – кому какая разница? — Ванюша… Хорошее имя. Мягкое такое, домашнее, доброе. На мою физиономию выползла сумасшедшая улыбка. Я понял, что влюбился в этих двоих – отца с сыном. Ну как, влюбился… Ванюша действительно будит во мне уже забытые инстинкты мужа: быть заботливым, помогать во всём, дарить подарки и… менее невинные желания. Максимке же я хочу стать кем-то вроде отца, хотя эта должность уже занята. Старший наставник? Хороший друг? Не знаю пока, но я хочу растить этого ребёнка вместе с Ванюшей. И буду! Ну, чтобы не быть многословным, скажу лишь, что за субботним ужином мы, наконец, ушли от чересчур формального общения. Кроме того, я отругал Ванюшу за халатное отношение к своему здоровью и выбил разрешение иногда помогать ему с Максимкой вечерами. Последнее мне разрешили только потому, что я врач, хотя это никак не влияет на процесс воспитания. Но почему-то вскользь брошенная фраза «Я же детсадовский врач» сыграла решающую роль в этом споре. Хотя нет, по-настоящему решающую роль сыграл радостный Максимка, сидящий у меня на коленях. С того времени я частенько зависал у Ванюшки с Максимкой в гостях, помогая им с готовкой, уборкой и просто общаясь. Плюс к тому, со временем Ваня вновь вспомнил свои профессиональные навыки и даже порой приходил домой вообще без дополнительной работы, что раньше бывало весьма редко. Почти через два месяца с момента нашего знакомства Ваня рассказал мне об Игнате. О том, что всё ещё любит этого заносчивого, эгоистичного, вредного мальчишку. Разумеется, для меня это стало ударом. Я надеялся, что ко мне уже питают некие чувства, а оказалось, что сердцем моего ненаглядного владеет кто-то другой. Причём не просто кто-то, а парень, почти ненавидящий Максимку – этого ангела! Я так и не понял, как Ваня смог влюбиться в этого Игната. Но любовь, как говорится, зла. Теперь же мой милый – я тоже уже успел признаться в своих чувствах Ване – теперь он не может выкинуть эту ядовитую привязанность из своей души. Как бы мне ни было тяжело, я был рад, что Ванюша честно рассказал мне всё. Разумеется, я прекрасно понимал: на избавление от страсти к Игнату уйдёт много времени. Когда прошёл почти год с момента нашего знакомства, Ванюша с трагичным вздохом вручил мне дубликат ключей от квартиры и предложил переехать к ним. POV Игнат Год – вслушайтесь, год! – я старался забыть его. Я выкидывал его из головы всеми силами. Я гулял по бабам, по мужикам. Я передрался, кажется, со всем районом. Я побывал во всех местных барах! Правильно, раз деньги есть – почему б не тратить. Я же сын богатенького папочки, и уже практически утверждён в его фирме на посту одного из директоров. Я осыпал проклятый город тысячами, а меня за это чуть ли не носили на руках. Но ничто не помогало – я всё ещё любил его. А он любил сына, всё так просто. Я не могу осуждать Ваню или винить в чём-то. Он абсолютно прав – без него Максимка не проживёт. Да и Ваня без сына – не очень-то. Спустя год после того, как меня отправили к чертям собачьим, я всё-таки нашёл силы признаться себе, что не смогу быть отдельно от Него. Не сумею жить. И тогда я пошёл к ним, рано вечером, чтобы увидеть и Максима тоже. Точней, сначала я пошёл посмотреть на окна квартиры – они с обратной стороны от входа в подъезд. Свет горел на кухне и в зале. Видимо, Ваня что-то готовил, а Максимка играл сам. Пока я смотрел на такие знакомые окна, у меня в голове сам всплыл давний, почти забытый образ. «В халате на голое тело, не чувствуя ветра, холода, сырости (я благодарил Бога, что не идёт дождь), облокотившись на перила и уткнувшись в сжатые кулаки лбом, Ваня стоял на балконе долго-долго. Мне даже показалось, что он плакал. И это было настолько выразительно, настолько ярко, что я понял – он любил меня. Да, у меня и невероятно завышенная самооценка, это факт. Но такого неприкрытого, обнажённого всему миру горя я никогда не видел. Раз так, значит, я был любим. Но при этом Ваня меня прогнал! И я тут же понял, что меня больше на порог не пустят. И взыграла гордость – да кто он такой, этот папашка, чтоб я о нём печалился?!» Разумеется, в тот день я напился. Наутро же проснулся с какой-то женщиной в одной постели. Всё было ясно, как день, и от этого становилось мерзко. И вот сейчас я хочу увидеть Ваню вновь. Я скучаю по нему невероятно! Хочется выть, как собака в ту памятную ночь прощания. Я обхожу дом и нажимаю код на электронном замке двери. Удивительно, я его ещё не забыл. Или наоборот, ничего удивительного? Поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь перед знакомой дверью. Год я здесь не был, а ничего не изменилось, хех. Я позвонил и привычно улыбнулся в глазок. И будто не было этих двенадцати месяцев ада без любимого. Пожалуйста, небо, пусть бы их действительно не было!! Вскоре Ваня подошёл к двери, посмотрел на площадку... Прошла всего пара минут, прежде чем он открыл. А точней, вышел ко мне. Мой любимый похудел за время, что мы не виделись. Косточка на запястьях стала совсем сильно выдаваться... И мне показалось это таким милым, что я с трудом сдержался, чтоб не расцеловать эти руки, эти пальцы прямо в тот миг. Ваня смотрел на меня очень устало и с немым, но ясным вопросом: зачем? Зачем я пришёл, зачем опять бережу старые раны, зачем начну говорить о любви, зачем?! — Я люблю тебя. Я всё ещё люблю тебя, Вань. Он облокотился на стену. — Игнаш... Честное слово, не надо было тебе приходить. Не выгонишь, нет. Ни за что, больше я не уйду! — Ванечка, позволь мне быть с тобой. Пожалуйста! Хотя бы изредка видеться, умоляю тебя... Вдруг я увидел в глазах любимого слёзы. Тогда он сполз по стене и закрыл лицо ладонями. Я не нашёл ничего лучше, как тоже присесть на корточки. А потом Ваня начал быстро говорить: — Игнат, я люблю тебя. Я тебя обожаю, у меня крышу с тебя сносит. Но сын для меня во много раз ценнее! Я ни за что на свете не променяю его счастье на своё, понимаешь? Поэтому прошу тебя, просто забудь – забудь обо мне раз и навсегда. Легче будет тебе, легче будет мне. Мы ведь не были счастливы вместе, это было мучение для обоих! Я не мог переварить. Любит, правда любит. Действительно любит! Он меня любит, чёрт возьми! Он меня обожает!! Но при этом гонит прочь. И в этот миг открылась дверь их квартиры. С Максимкой на руках в проёме стоял какой-то мужчина. Высокий, зрелый. Он очень аккуратно держал улыбающегося малыша. Увидев меня, Максимка протянул ко мне ручку и сказал что-то вроде «пиет». Думаю, это был «привет». А ещё мне показалось, что ребёнок меня вспомнил. И тут я понял, что я полный идиот, кретин и дебил. Как можно было не любить это дитя? Как можно было ревновать отца к собственному сыну?? Как можно было пытаться заставить Ваню чуть ли не бросить его?! Я обессиленно улыбнулся: — И тебе привет, Максимка. Незнакомый мужчина рассматривал меня очень и очень неприязненно. Я бы даже сказал, с ненавистью. И бросил мне всего несколько слов: — Вы Игнат? Когда я кивнул, он сжал зубы так, что на скулах явственно проступили желваки. Ваня обеспокоенно следил за ним. Но странный товарищ лишь сказал ему, чтоб он «заканчивал тут с этим и шёл ужинать» и опять исчез в квартире, закрыв дверь. В этот миг я понял, что мне ничего не светит. Этот мужчина явно любит Ваню и Максима. Даже не так, они втроём – семья. А я – такой эгоистичный, сопливый и избалованный мальчишка просто алогичен на его месте. Мне лучше исчезнуть, как и собирался год назад. Тогда рано или поздно Ваня забудет меня и будет вполне счастлив с этим мужчиной. Я вздохнул. — Что ж, пойду я. Это твой новый парень? Ваня слегка нахмурился, видимо, обдумывая вопрос. Потом ответил: — Пожалуй, да. Ты знаешь, Игнаш... Ещё вчера я бросился бы тебе на шею и не отпустил никуда и никогда. Но ты ведь прекрасно понимаешь, как может сломаться человек всего за несколько часов. И не далее как сегодня утром я предложил этому парню переехать к нам. Я сломался. Я больше не смогу быть с тобой. И, знаешь... Это ведь хорошо, что ты пришёл. Мы попрощались... — Вчера, да? Только вчера?? Иван горько покивал, опять уткнувшись в ладони. Я же растерянно пробормотал: — Опоздал на один день. Вот как бывает, значит. Ванюш, можно я тебя поцелую в последний раз? Он поднял лицо и потянулся ко мне. По сути, мы просто соприкоснулись губами. Но такой, казалось бы, детский поцелуй поставил точку в наших многотрудных, жестоких отношениях. Я уходил с тяжёлым сердцем, так же как Ваня отпускал меня. Мне понадобятся многие годы, чтобы забыть его... Нет, не так. Мне НИКОГДА не забыть его. А долгие годы мне понадобятся, чтобы слегка притупить боль. Я поднялся. — Прощай. На этот раз действительно – прощай. Если в прошлый раз ни я, ни ты – согласись – не верили в разлуку, то в этот раз... Прощай, милый. Надеюсь, хотя бы в следующей жизни мы будем вместе. У Вани вновь потекли по щекам слёзы, но он улыбнулся в ответ. И я ушёл в никуда.