Я вернусь

Часть первая. Зеркало Гуррикапа Утреннее солнце ярко освещало небольшой зал, и изумруды под его лучами сверкали теплым зеленым блеском. Кагги-Карр важно расхаживала по широкому подоконнику, склевывая с личного фарфорового блюдца крошечные шоколадные печенья, и время от времени вставляла в беседу слово или два. Стелла питала к вороне особую симпатию, поэтому не возражала против ее присутствия, хотя разговор сегодня зашел о таких вещах, о которых обыкновенно она предпочитала даже не думать, не то что обсуждать их с кем бы то ни было. Эти неспешные утренние чаепития с шоколадным печеньем, пирожными со взбитыми сливками и орехами на меду доставляли всем участникам особое удовольствие, хотя Страшиле не были нужны ни орехи, ни пирожные. Каждый первый понедельник месяца Стелла появлялась в Изумрудном Дворце, легко проходила по коридорам, оставляя за собой тонкий аромат цветов и юности, и Кагги-Карр, поджидавшая ее, слетала к ней и садилась на руку, затянутую в кремовую шелковую перчатку. Дамы приветствовали друг друга и отправлялись в залу, которую Страшила гордо именовал «Зеленым Кабинетом». Здесь Страшила хранил любимые свитки из библиотеки гномов, телескоп, подаренный Мигунами, Розовый Ящик, и здесь же предавался размышлениям. Времени у него хватало — в его распоряжении были и бесчисленные дни и ночи, быстротечные летом и долгие в ту пору, в которую за Великими Горами лежал снег. Здесь же раз в месяц он пил чай со Стеллой и Кагги-Карр. Небольшой круглый стол застилали бледно-зеленой скатертью, Страшила сам расставлял хрупкие фарфоровые чашки и блюдца, повар лично приносил свое лучшее печенье, пирожные и прочие изысканности, до которых Кагги-Карр была большой охотницей. Страшила не пил и не ел, хотя перед ним тоже всегда стояла чашка. Он говорил. Они говорили решительно обо всем: о том, как движутся Луна и Звезды, как текут подземные реки и как летят по небу облака, о том, почему люди умеют любить и какие они видят сны, зачем людям братья и сестры и как выращивать Волшебный Виноград, отчего люди лгут и почему дуболомы не умеют плакать. Стелла всегда охотно рассказывала Страшиле то, чего он не знал, и с удовольствием слушала его рассуждения о том, о чем он мог лишь догадываться. Но сегодня она вдруг наотрез отказалась продолжать предложенную Страшилой тему. — Я полагаю, нам не стоит говорить об этом, — нахмурилась она и отвернулась, чтобы не смотреть Страшиле в глаза. Его нарисованные брови высоко поднялись от удивления, а Кагги-Карр так изумилась, что даже перестала клевать печенье. — Но почему? — воскликнул Страшила, мягко всплеснув руками. — Ведь это действительно любопытно! Дуболомы ожили под воздействием живительного порошка, Дровосеку передалась жизненная сила человека, которым он был, Тилли-Вилли был заведен механическим путем и с помощью магии людей с дальних островов. А я? Кагги-Карр встревоженно взглянула на Стеллу, но та продолжала смотреть в окно и крутить в руках серебряную ложечку. — В Волшебной Стране не одно соломенное чучело, — продолжил Страшила. Он был достаточно упрям и не собирался так просто отступать от того, что его интересовало. — Но только одно соломенное чучело обрело голос и… са-мо-соз-на-ни-е. Почему? Стелла вздохнула. — Мне бы не хотелось обсуждать это, — сказала она, чуть помедлив. — У меня нет ответа на этот вопрос — просто потому, что я не знаю. Вы удивлены? — Признаться, удивлен, — кивнул Страшила. — Я надеялся, что вы сможете просветить меня, — он поднялся и подошел к стеллажу, на котором держал библиотеку. Провел рукой по аккуратным ровным корешкам без единой пылинки, по аккуратным рядам свитков. — Я прочитал все, что написали гномы — все тома за последние двадцать лет, но не нашел в истории Волшебной Страны ни одного слова, которые могли бы объяснить мне, почему я существую. — Вы, пожалуй, одна из самых удивительных загадок нашей страны, — улыбнулась Стелла. — И некоторым загадкам лучше так и оставаться загадками. Раздался неприятный скрежет — Кагги-Карр неодобрительно заскребла когтями по подоконнику. Страшила вздохнул. Да, он не нуждался в воздухе и не дышал — но человеческие жесты и привычки за двадцать лет стали для него чем-то совершенно естественным. — Мне необходимо узнать это, — его нарисованное лицо сделалось упрямым. — Вам известно все и даже больше, о великая волшебница Стелла. Вам известен секрет вечной юности. Вы мудры и проницательны. Я скорее поверю в то, что Гудвин и в самом деле улетел на Солнце, чем в то, что вы чего-то не знаете. Стелла некоторое время молча помешивала серебряной ложечкой остывший чай. — Друг мой, Страшила, скажите, а что бы вы сделали с этим знанием? — спросила она, отложив ложку. — Если бы оно у вас было? — Все зависит от того, что это будет за знание, — ответил Страшила. Стелла поднялась, отодвинула легкое кресло и прошлась по комнате, неслышно ступая легкими туфлями по зеленому мрамору. Остановилась у высокого стрельчатого окна, распахнула створки навстречу утреннему солнцу и замерла, словно всматриваясь во что-то, невидимое простым смертным. Ветер колыхал подол ее платья цвета утренней зари, играя тончайшим шелком. — Стелла… Меня зовут трижды Премудрым. Видимо, напрасно, если вы допускаете, что я могу рас-по-ря-дить-ся этим знанием неразумно, — покачал головой Страшила. — Не обижайтесь, друг мой, — негромко сказала Стелла. — Знание знанию рознь. Кагги-Карр перелетела на тот подоконник, возле которого стояла Стелла, и прошлась по нему взад и вперед. — Вррремя настало, — хрипло каркнула она. — Однажды это должно было пррроизойти. Стелла погладила ворону по блестящим перьям и вернулась к столу. Села в кресло и взглянула на изумленного Страшилу, который стоял все на том же месте и переводил взгляд со Стеллы на Кагги-Карр и обратно. Потом он вернулся к столу и сел напротив. Стелла долго смотрела на него, потом сняла шелковую перчатку и взяла его мягкую руку в свою. — Вы правы, мой друг, — негромко сказала она. — В Волшебной стране только одно соломенное чучело научилось ходить, разговаривать и мыслить. Думаю, потому, что вы отличаетесь ото всех остальных чучел. — Чем? — спросил Страшила. Стелла помедлила мгновение, словно в последний раз решая, стоит ли говорить об этом. — Возможно, когда-то вы были человеком, — ответила она наконец. — Это наиболее вероятно. Страшила долго молчал. — Когда я увидела вас впервые, я сразу подумала об этом. Ваш друг, Железный Дровосек, был человеком. Смерть была побеждена мастерством кузнеца — и мастерство победило проклятие. Не до конца — но все-таки железное тело сохранило разум и воспоминания. Скорее всего, в вашем случае было что-то подобное. — Но у меня нет никаких воспоминаний, — тихо ответил Страшила. — Первое, что я помню — фермера, который рисовал мне лицо. Потом — жаркий день, поле, вороны… И Элли. И больше ничего. — Возможно, вы просто не задумывались над этим, — сказала Стелла. — Может быть, это к лучшему? — На Дровосека Гингема наслала проклятие, — Страшила задумался. — Так просто не превратишь живого человека в груду железа. И кучу соломы тоже. Вы думаете, что чучелом меня тоже сделало проклятие? — Все возможно, мой друг, — кивнула Стелла. — Проклятие или нет, но это было какое-то сильное волшебство. — Я хочу выяснить, что это было за волшебство, — решительно сказал Страшила. — И кем я был когда-то. — Этого я и опасалась, — кивнула Стелла. — Милый Страшила, это может оказаться опасным для вас. Вы можете перестать быть собой. Это будет большая утрата для Изумрудного города. — Может быть, все будет наоборот? — задумчиво спросил Страшила. — Может, я стану, наконец, самим собой? Настоящим? Стелла неодобрительно покачала головой. Завтрак был давно забыт, чай остыл, а на подоконник слетелись расторопные воробьи и клевали из блюдечка Кагги-Карр шоколадное печенье. Ворона фыркнула на них, и воробьи с щебетом прыснули с подоконника, утащив печенье с собой. — Вы можете узнать, кем я был? — спросил Страшила. Стелла вынула из футляра, висевшего у нее на поясе, волшебную палочку. Палочка была легкая, кремово-белая, из матового гладкого материала, и в ее сердцевине словно горел огонь. С кончика палочки с треском и шипением сорвались огненные искры, и Страшилу окутало золотисто-янтарное облако, вскоре осевшее на его кафтане, шляпе и штанах мелкой сверкающей пылью. Стелла долго молчала, нахмурив брови и сжав губы. Было слышно, как где-то вдалеке ветер шумит в ветках деревьев в парке и как плещется в канале вода. Воробьи радостно щебетали внизу под окном, расклевывая остатки печенья. Страшила терпеливо ждал. Стелла наконец убрала палочку обратно в футляр и сказала: — Я почти уверена, что когда-то вы были человеком. Но, видимо, волшебство, которое превратило вас в чучело, очень старое и тайное. Мне не удается проникнуть в него. — Вы ведь очень могущественная волшебница, — разочарованно сказал Страшила. — Неужели есть что-то, что вам неподвластно? — Есть, — сухо ответила Стелла, явно не собираясь вдаваться в подробности. — Боюсь, что не смогу помочь вам. — Виллина, — хрипло каркнула молчавшая до этого момента Кагги-Карр. Она прыгнула на стол и скосила на Стеллу блестящие черные глаза. — У нее есть огррромная волшебная книга. Там наверррняка должно что-то быть. — Вы можете попросить у нее совета, — кивнула Стелла. — Но боюсь, что и ее знаний окажется недостаточно. — Но я попробую, — сказал Страшила. — Непременно. *** Старая волшебница долго разглядывала Страшилу сквозь очки. Желтые звезды на подоле ее белого платья мерцали, словно живые. — Вы пришли ко мне с очень странной просьбой, мой друг, — наконец сказала Виллина. — Я редко покидаю свою страну, но когда Кагги-Карр принесла мне ваше письмо, я решила, что вы и вправду нуждаетесь в хорошем совете. …Со времени беседы со Стеллой прошло несколько недель. За это время Страшила успел заново просмотреть всю свою библиотеку и лично поговорить со старейшиной гномов, но Кастальо не смог ничего ему посоветовать. Он только гладил свою белоснежную бороду, ставшую еще на несколько дюймов длиннее с их последней встречи, и с сомнением качал головой. Поговорить с Раминой не удалось. Посланные Кагги-Карр птицы-вестники сообщили, что Королева Мышей не слишком здорова и прибыть не сможет. Страшила не удивился — все-таки Рамина была уже невообразимо стара. Мышиный век короток, а она и так прожила жизнь в десять раз более долгую, чем любая из ее подданных. Тогда Страшила написал письмо Виллине. На то, чтобы научиться писать, у него ушло несколько лет: Страшиле было трудно удерживать в руках карандаши и перья, пока он не придумал писать кистью. Он долго и очень старательно выводил на хрупком пергаменте, подаренном гномами, чернильные завитушки, потом упаковал письмо, и Кагги-Карр отправилась в Желтую Страну. В день, когда Виллина в облаке золотых искр появилась на пороге Изумрудного дворца, шел дождь, и небо было затянуто серыми облаками. Погода в стране вечного лета портилась редко, но все-таки это иногда случалось. Виллина сбросила на руки привратнику тяжелый золотисто-желтый плащ, с которого на пол звонко посыпались капли воды, и обернулась к Страшиле, который уже ждал ее. В Зеленом кабинете затопили камин, для старой волшебницы принесли чаю и поставили удобное кресло — так, чтобы оно стояло поближе к огню. Страшила сел напротив. Кагги-Карр пристроилась на подоконнике. Сегодня из-за дождя окно было закрыто, и можно было не опасаться шустрых воробьишек. — Вам ведь нужен мой совет? — повторила свой вопрос старая волшебница. — Да, — вздохнул Страшила. — Очень нужен. — Стелла не смогла помочь вам? — Виллина внимательно смотрела на него поверх очков. — Нет. Но она сказала, что когда-то я был человеком, — Страшила с надеждой взглянул на нее. — Помогите мне. — Друг мой… Скажите, почему вам вообще пришла в голову эта мысль? — спросила Виллина, медленно размешивая чай. — Двадцать лет вы правили этим городом, правили достаточно мудро и осмотрительно. Ваших подданных — по крайней мере, большинство из них — вы устраиваете таким, какой вы есть. Зачем вам раскапывать старые колдовские тайны? Неужели только из одного любопытства вы захотели узнать, почему однажды ожило соломенное чучело? — Мне кажется, что лю-бо-пыт-ства вполне достаточно, — хмуро ответил Страшила. — Но вы правы. Не только поэтому. — Почему же? — Виллина отложила ложечку и взялась за тонкую ручку белой, почти прозрачной чашки костяного фарфора. — Я знаю, что ходят разговоры… это почти слухи, — вздохнул Страшила. — Давно ходят. Люди сами не знают, правда ли это. Они говорят… Не все, но многие… Что с нашим городом оттого случаются всякие беды, что его Правитель не может отдать ему свое сердце. Потому что никогда не был живым. Вот я и подумал: а вдруг все-таки я им был? Смог бы я тогда отдать свое сердце? А вы… Вы ведь когда-то отдали свое сердце, не так ли? — Страшила пристально смотрел прямо в глаза старой волшебнице. Раздался хрупкий стук костяного фарфора о мраморные плиты, и белые осколки брызнули во все стороны. … Виллина долго сидела, не глядя на Страшилу и уткнувшись подбородком в сложенные руки. Ее тонкие губы были плотно сжаты, и Страшиле на какое-то мгновение показалось, что она вдруг стала гораздо старше, чем была. — Я не думала, что когда–нибудь придется говорить об этом снова, — наконец сказала Виллина, щелкнула пальцами, и осколки чашки срослись в единое целое. Чашка прыгнула на стол и теперь стояла возле локтя волшебницы с виноватым видом. Сложно объяснить, как выглядит чувствующая себя виноватой фарфоровая чашка, но именно так оно и было. — То, что я сейчас скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты. Кагги-Карр, я знаю, что ты любишь поговорить, — волшебница метнула острый взгляд синих глаз на ворону, и та съежилась: сейчас Виллина меньше всего была похожа на добрую старую бабушку, заглянувшую в гости к внукам-непоседам на чашку чая. Сейчас ее острым, пронзительным взглядом, в котором вдруг вскипела холодность арктических льдов, можно было колоть стекло или даже буравить шахты. — Так вот: если хоть одно слово из тех, что я сейчас скажу, вылетит из твоего клюва за пределами этой комнаты, ты утратишь дар речи навечно. Голос Виллины тоже стал сух и холоден. Она словно стала выше ростом, суше, прямее в спине и шире в плечах. Ее одеяние словно потемнело, и звезды на нем засияли холодно и сурово. Наверное, никто в этой стране никогда не видел ее такой, и Страшила догадался, что именно такова ее внутренняя суть — грозная, мудрая и очень древняя. Немудрено, что когда-то Гингема и Бастинда не рискнули воевать с ней. — Я не знаю, откуда всплыли эти слухи. Если бы вы не спросили сами, никто и ничто не заставило бы меня рассказать об этом ни вам, ни кому бы то ни было. Ну, раз уж вы спросили… — Виллина откинулась на спинку кресла. — Я расскажу. Иначе вы не успокоитесь, и слухи расползутся еще сильнее. А знать об этом могут только… Собственно, в определенном смысле у вас есть на это право… В комнате потемнело от туч, обложивших небо. Где-то вдали послышались раскаты грома. Зашумело, загрохотало, прокатилось над городом, прогремело по черепичным крышам, прозвенело в стеклах, прошелестело в ветвях деревьев и с шумом обрушилось в канал. Хлынул ливень, в одно мгновение серой стеной укрывший башни городской стены и высокие шпили домов на площади. Изумруды на стенах зеленого кабинета словно помутнели, и только яркий огонь, пылавший в камине, разбивал сумерки, наступившие задолго до своего часа. — Это было четыреста лет назад, — негромко начала Виллина. Она теперь не смотрела ни на Страшилу, ни на Кагги-Карр. Она смотрела в яркое, оранжево-красное пламя, беснующееся в камине, и на стеклах ее очков прыгали крошечные огненные сполохи. — Мы собрались здесь, в этой стране, почти одновременно. Нас было… — Виллина на мгновение запнулась и почему-то неуверенно сказала: — Четверо. Да, четверо… — Четверо, — кивнул Страшила. — Это всем известно. Так написано в гномьих летописях. Виллина как-то странно улыбнулась и продолжила: — То, что я расскажу сейчас, вы там не найдете. Гномам известно не все. Меня поэтому и удивило… Впрочем, теперь неважно. Итак, нас было… четверо. Гингема, Бастинда, Стелла и я. Нам всем понравилась эта страна, мы захотели остаться в ней. Страна оказалась огромной, похожей по форме на пчелиную соту, и мы спокойно могли бы пребывать каждая в своей части, не мешая друг другу и не попадаясь на глаза, не претендуя на земли и не устраивая друг другу неприятностей. Но если мне и Стелле в этом можно было верить, на Гингему и Бастинду положиться было нельзя. Они обе были жадны до власти и не обременены ни совестью, ни жалостью. Если бы мы со Стеллой успели появиться здесь раньше, мы бы вообще не пустили их сюда. Но уже в тот момент время было упущено. Мы собрались в центре страны, на прекрасном зеленом лугу, в жаркий полдень… Виллина прикрыла глаза, и Страшила словно наяву увидел эту картину. Словно смотрел глазами самой Виллины. …Солнце стояло в зените. По пронзительно-голубому небу неспешно ползли легкие, словно ягнячий пух, белоснежные облака. Легкий ветер колыхал спелые травы, и воздух остро пах летом — свежескошенной травой, жарой и лесной земляникой. Из березового редколесья неподалеку доносилась бестолковая, спешная болтовня птиц. Словно любопытные торговки на базаре, обсуждали они незнакомцев, в одночасье объявившихся на широком лугу в самом центре Волшебной страны, очень давно не знавшей ни одного волшебника: с той самой поры, как Арахна уснула беспробудным сном, а Гуррикап покинул свой замок. — Волшебники, волшебники, — щебетали воробьи. — Колдуньи, колдуньи! — стрекотали стрижи. — Колдовство! Крррасота! — каркали вороны. Даже ночные охотники, хмурые филины, проснулись в дальнем сосновом бору и мрачно вслушивались в неугомонный щебет. …Они сошлись на лугу лицом к лицу. Немилосердно смятые ботинками Гингемы и Бастинды травы источали жаркий летний аромат, а за спиной Стеллы сильнее и изысканней пахли цветы. — Какая замечательная страна, — воскликнула Бастинда, распустив над головой огромный лиловый зонтик на редкость мерзкого оттенка. Она терпеть не могла солнце и всегда пряталась от него. Цветы, попавшие в тень зонтика, начали сохнуть и вянуть на глазах. — Мне здесь нравится! — Это моя страна! — взвизгнула Гингема, мгновенно посерев от злости. — Я первая явилась сюда! На целый час раньше вас! — Замечательная страна, — звучным голосом ответила Стелла. — В которой вам совершенно не место. Ваши аппетиты слишком велики. — А это уже не тебе решать, моя милая, — огрызнулась Бастинда. — Кто ты такая, чтобы указывать мне? Я вообще ни с кем не хочу делиться! Даже с сестрой Гингемой! Одна шестая для меня слишком мало! И знайте, что если дело дойдет до драки, вам придется плохо! — Умерьте свой пыл, любезная Бастинда, — спокойно окоротила ее Виллина. — Страна огромна, и места и в самом деле хватит всем. Привычным жестом она извлекла из маленького кармашка волшебную книгу размером с ладонь, дунула на нее, и книга вздрогнула, словно живая, в одно мгновение превратившись в огромный тяжелый фолиант в кожаной обложке с золотыми звездами на корешке. Обложка книги откинулась сама собой, и страницы зашелестели под пальцами старой волшебницы, угадывая ее мысли. Со стороны могло показаться, что перед Виллиной лежит огромная старая кошка, мурлыкающая от того, что любимая хозяйка почесала ей за ухом. — Абрикосы, ананасы, Африка, бинты, булка... Ага, вот оно... Война! — Виллина умолкла на мгновение, вчитываясь в возникающие на желтоватом пергаменте буквы. Волшебная книга не умела лгать. Она лаконично сообщила, что победителей в этой войне не будет, а вместо Волшебной Страны меж Кругосветных гор останется гигантское выжженное пепелище. Виллина понимала, что ее собеседникам чужд язык логики и разума — они понимают только язык силы и угроз, поэтому и говорить с ними следует по-особенному. — Хотите воевать? — Виллина посмотрела поверх очков и усмехнулась. — Давайте! Гингема и Бастинда переглянулись. Они не думали, что старая седая фея так легко бросит им вызов: они полагали, что Виллина начнет убеждать их решить дело мирно, разделить страну, словно праздничный торт, и вообще будет всячески стараться не допустить схватки в открытую. Но Виллина предлагала войну. Бастинда бросила взгляд на сестру, потом на Виллину, Стеллу и остальных. — Ладно, — быстро сказала она. — В конце концов, и одна шестая неплохо. Если я, конечно, не буду иметь удовольствия видеть время от времени ваши постные добренькие рожи. И тебя, сестрица дорогая, тоже видеть не хочу: надоела хуже мухи! — Всецело с тобой согласна, — проскрипела Гингема, зеленея от ненависти. — Я бы тебя и сейчас рада не видеть! — Вот и прекрасно, — Виллина захлопнула книгу и уже хотела обсудить жеребьевку, как вдруг книга задрожала, подпрыгнула на месте, чуть не отдавив ногу своей хозяйке, и сама открылась на литере «Г». — Гуррикап, — прочитала Виллина, поправив на носу очки. — Хм, любопытно… — Кто это еще такой? — опять взвизгнула Гингема. — Еще один волшебник? Нас здесь и так уже слишком много! Пусть отправляется, откуда пришел! — О, вам не стоит беспокоиться, — Виллина с возрастающим беспокойством читала возникающий на страницах текст. — Его нет здесь уже много веков. Он покинул эту страну, и даже моя волшебная книга не знает, жив ли он сейчас и что с ним, но он сюда больше никогда не вернется. Где-то в дремучих лесах у подножия гор стоит его замок, там остались его вещи и книги, но замок сокрыт от посторонних глаз. — Было бы любопытненько взглянуть, — мечтательно заметила Бастинда, с жадностью перебирая аметистовые четки, висевшие у нее на поясе. — И не надейтесь, — возразила Виллина. — Вы невообразимо жадны. Боюсь, вам не открылась бы там ни одна книга и не далась бы в руки ни одна вещь. — Это мы еще посмотрели бы, — нахмурилась Бастинда. Спорить с Виллиной, а тем более с ее колдовской книгой, которую все слегка побаивались, она не решилась. — Он что, говорит нам, чтобы мы убирались отсюда? Виллина несколько раз перечитала возникшие на странице чернильные строки. Стелла с тревогой смотрела на нее. — Гуррикап ушел из Волшебной страны потому, что почувствовал приближение конца свой жизни, — ответила Виллина. — Он больше не смог бы защитить ее. — Ничего, мы тут разберемся, — хихикнула Гингема, потирая руки. — Здесь не так-то просто остаться, — негромко сказала Виллина. — Эту страну создал сам Гуррикап. Только благодаря ему она стала такой, какова сейчас. Лакомым куском для многих и многих волшебников. И он наложил на нее заклятье, опасаясь, что найдется достаточно желающих поселиться здесь и подчинить себе ее миролюбивых жителей. «Только тот волшебник сможет остаться в благословенном краю, который отдаст ему сердце свое, и прикипит к нему, и станет неотделим от него во веки веков, и пока его сердце чисто, пока его помыслы добры, пока его душа не покрыта пятнами, будет в этой стране покой и счастье». — Что это еще за глупости? — спросила Бастинда, тряхнув зонтиком так, что тень от него выплеснулась Виллине под ноги. — Что значит «отдать сердце»? Любить своих подданных и помогать им? Это сентиментальная чушь, я не собираюсь этим заниматься! — Тогда ваша земля отторгнет вас, — спокойно сказала Виллина. — Вы не сможете здесь остаться. Это не сентиментальная чушь. Это старое, очень старое заклятье. Ваше сердце должно стать сердцем вашей страны. Иначе она не примет вас. И вы должны измениться — если ваше сердце останется таким же, как сейчас, добра это тоже не принесет. — Виллина, — встревоженно спросила Стелла. — Сердце… нужно отдать по-настоящему? Но… — Книга сказала, что, если мы примем решение, заклинание будет открыто. Ваше сердце окажется в центре страны. Я не знаю, как это объяснить… Но оно будет биться не столько в вашей груди, сколько… Оно навсегда останется здесь. Из ваших владений нельзя будет надолго уехать и тем более покинуть их. Это решение мы сможем принять только однажды. Птичьи голоса стихли. Стих и ветер, перестали шуметь травы и деревья. Казалось, все вокруг прислушивается к разговору волшебниц. — Но нам некуда больше идти, — негромко произнесла Стелла. — В Большом Мире нам не осталось места. Мы не можем вернуться туда. Виллина кивнула: — Да, боюсь, у нас нет выбора. Гингема и Бастинда яростно шептались, и было понятно, что сестры спорят и не могут договориться. — Если бы нам было куда пойти, мы ни за что в жизни не согласились бы на это, — проворчала Бастинда. — Чистые помыслы, душа без пятен… Получат то, что есть, я даже не собираюсь мешать им жить своей жизнью. Лишь бы дань платили да мне не мешали. Виллина нахмурилась, но промолчала. — Я тоже согласна. А они что скажут? — спросила Гингема. Виллина открыла книгу. На пустой странице медленно, буква за буквой проступал текст. Чернильные буквы отливали винно-красным, словно были наполнены кровью, и походили на сытых жучков, расползшихся по странице. Тишина затопила луг, и даже солнце, казалось, замерло на небосклоне. Виллина протянула перед собой ладонь, и прямо перед ней в воздухе возникла карта Волшебной страны. — Жребий брошен, — сказала старая волшебница. — Пути назад нет. Каждому достанется одна из частей. Подойдите и положите на карту руки. Все подошли ближе и встали вокруг карты. Шесть рук протянулись над Волшебной страной, и легкие тени накрыли поля и леса, реки и холмы, поселки и деревушки, непролазные чащи и торные тропы. Виллина стала читать заклинание — не глядя в книгу, так, словно слова горели прямо у нее пред глазами. …Огненная вспышка накрыла холм, а потом наступила блаженная прохладная тишина… *** — Это было больно, мой милый друг, — сказала Виллина, потирая грудь. — Это было очень больно. Но мы все пошли на это. Я предупреждала Гингему и Бастинду, что если они не изменятся, то плохо закончат. Это колдовство так устроено, что если сердце волшебника с гнильцой, то и страну, и его самого ждут напасти и испытания. И если они не помогут, то дело закончится … В общем, я оказалась права. Чем все закончилось для них, вам известно. Не знаю, почему я все-таки решила рассказать вам об этом, — Виллина потерла пальцами виски так, словно у нее вдруг разболелась голова. — Вы ведь не волшебник. Но я почему-то убеждена, что вам нужно было это услышать… Не знаю, почему, — повторила она. — Но я Правитель, — возразил Страшила. — Разве этого недостаточно? — Вы не волшебник, — повторила Вилина. — Железный Дровосек тоже. К Правителям-людям заклинание не относится. Насколько мне известно. У них меньше возможностей, с них другой спрос, Гуррикап не опасался людей… — Но ведь… Я и не человек, — печально заметил Страшила. — Дровосек им хотя бы был. И у него есть сердце. Пусть и шелковое. — Да… — Виллина снова потерла виски. — Нужно спросить у книги. Полагаю, обряд возможно провести и с такими существами, как Дровосек и вы. Это защитит страну… Нет, не могу, — она откинулась на спинку кресла. — Не понимаю, что происходит. У меня ощущение, будто я что-то забыла и не могу вспомнить. И все-таки, почему.. — Виллина, — Страшила нахмурился и задумался. — Я не совсем понял одно. Почему Бастинда говорила о разделе страны на шесть частей, если вас там было четверо? И я видел шесть рук в ваших воспоминаниях. Но я не видел там никого, кроме вас, Стеллы, Гингемы и Бастинды. Там… словно колыхался белесый туман. Почему шесть? Почему не четыре? Виллина подняла на Страшилу взгляд. У нее было растерянное, потрясенное и даже испуганное лицо. — Это просто невероятно, — прошептала она. — Но я… я действительно не помню. Виллина долго сидела, сжав длинными сухими пальцами виски. — Это очень странно, — сказала она наконец. — Я помню только нас четверых. Но вы совершенно правы — теперь я понимаю, что там был кто-то еще. Необходимо во всем этом разобраться. Кагги-Карр прошлась взад и вперед по подоконнику, почистила перья и хрипло спросила: — А как же Стрррашила? Виллина долго молчала. Так долго, что в комнате совсем стемнело — надвигалась ночь. Пламя в камине будто уснуло, и теперь в остывающих углях только изредка слышался тихий треск. Ливень шумел за окнами по-прежнему, не собираясь заканчиваться. — Теперь и я думаю, что вы не просто соломенное чучело, ожившее по странному капризу судьбы, — голос волшебницы звучал тихо и отстраненно. — Мне придется спросить совета у моей книги. Если же она не поможет… — Виллина не договорила. Достала крохотную книжечку из кармана и дунула на нее. Огромная книга распахнулась сама, неодобрительно, сердито шелестя страницами. Она норовила захлопнуться, но Виллина настойчиво щелкала пальцами, заставляя ее искать ответ. Наконец книга вздрогнула и открылась на странице с литерой «З», на которой было написано только два слова. «Зеркало Гуррикапа». — Зеркало? — недоуменно воскликнула Виллина. — Какое зеркало? «Зеркало. Зеркало Гуррикапа. Зеркало истины». *** — Зеркало? — переспросил Страшила. — О каком зеркале говорит книга? Виллина начала копаться в карманах и складках мантии. Эта удивительная золотисто-желтая мантия с белыми звездами таила в себе не меньше тайн, чем волшебная книга, изменяющаяся в размерах. В складках этой мантии можно было спрятать не только маленькую книжицу или карманное зеркальце, но и кисть винограда, и живую ворону, и зонтик с ручкой в виде головы удивительной птицы, и ковровый саквояж, в который спокойно помещалось имущество, способное разместиться в средних размеров особняке, и много других таинственных и необычных вещей. Наконец Виллина извлекла небольшое зеркальце в изящной бронзовой оправе и поставила его на стол, отогнув назад красивую кованую подставку. — Это зеркало Гуррикапа, — сказала она и добавила, глядя на изумленное лицо Страшилы: - Уменьшенное, конечно. Носить его собой в натуральном виде было бы непросто. — Откуда оно у вас? — спросил Страшила. — Из замка, разумеется, — Виллина придвинула к себе сконфуженно нахохлившуюся чашку и наконец налила чаю. — Так вышло, что каждая из нас… четверых посетила его. Мы приходили туда в одиночку, и, честно признаться, втайне от остальных. Я полагаю, что Гуррикап был не просто Великим Волшебником. Он предвидел будущее так, как не было дано больше никому. Он предвидел, что мы придем в его замок. Каждая из нас получила от него дар. Каждой дана была возможность выбрать. То, что сокроет от чужих глаз, то, что укроет от чужих помыслов, то, что откроет истину,и то, что дарует вечный свет. Я выбрала зеркало. Виллина замолчала. В камине с треском остывали угли, время от времени вспыхивая алым и роняя на мраморный уступ багровые искры. Ветер за стенами стих, ливень едва шелестел мокрыми листьями деревьев. — Это зеркало, которое должно показывать истинную суть. Я думаю, оно покажет вам, кем вы были на самом деле. Но это зеркало — зеркало волшебника. Невозможно предсказать, что случится потом. Готовы вы к этому, мой друг? Страшила помедлил только одно мгновение, а потом кивнул: — Да. Я готов. Виллина встала из-за столика и отнесла зеркало на середину комнаты. Поставила его на пол, отошла назад и легко дунула на него. В воздухе хлопнуло, и посреди комнаты возникло зеркало — в полтора человеческих роста высотой. Наверняка Гуррикап держал его на столе, если вспомнить, какого он был роста. Здесь же зеркало заняло чуть не четверть комнаты. Поверхность стекла была словно подернута молочно-белой дымкой, словно затянута дымом. Виллина отошла в сторону и сказала: — Подойдите сюда. Вам будет нужно встать напротив и коснуться зеркала рукой. — И все? — спросил Страшила. — Больше ничего? Виллина не ответила, только сделала шаг назад. Страшила подошел к зеркалу и вгляделся в мутно-белесые разводы. Потом поднял руку и осторожно прикоснулся к поверхности стекла. Поверхность зеркала дрогнула, словно была поверхностью озера. Круговые волны побежали от центра к краям, словно темная озерная вода задрожала от упавшей в нее тяжелой дождевой капли. Мутная дымка истаяла, растворилась в этой темной глубине, и когда последний белесый вихрь исчез, поверхность зеркала начала светлеть. И Страшила увидел. Из темноты, из глубины, из неведомых миров проступила, вылепилась, становясь все четче и ясней, человеческая фигура. Эта фигура приближалась, увеличивалась в размерах, двигалась навстречу, к поверхности зеркала, и Страшила в немом изумлении смотрел, и узнавая, и не узнавая этого человека. Ему показалось, что он очень долго спал. Мутным, тяжелым, беспокойным сном, полным странных сновидений — сновидений, которых он никогда не видел. Фигура приблизилась вплотную. Человек по ту сторону зеркала поднял руку и прикоснулся к поверхности зеркала со своей стороны — и Страшила почувствовал это прикосновение. А потом у него безумно, безумно закружилась голова, его замутило, закрутило, завертело, швырнуло сквозь тысячи миров, сквозь тысячи зеркал, тысячи дней и ночей, сотни лет, перед его глазами мелькнуло раскрашенное акварелью лицо соломенного чучела с носом-заплаткой, старательного фермера, застегивающего на нем голубой кафтан, маленькой светловолосой девочки, стягивающей его с шеста, пожилого волшебника, копающегося у него в голове, вороны, садящейся на плечо и хрипло каркающей над ухом, и еще сотни, тысячи людей, образов и смыслов. «Станешь». «Чучелом». «Безмозглым». В грудь ударило огнем, рассыпало на тысячи осколков, словно разбитое зеркало, и развеяло над миром в мелкую соломенную пыль. Жаркий день, солнце в зените, на голубом небе — невесомые белесые облака, а внизу, далеко под ногами — горячие желтые кирпичи. «Во веки веков». Вихрь снова ударил его в лицо и швырнул на мраморный пол. Он потерял равновесие и упал, больно ударившись локтем, плечом и виском. Ударившись? Больно? Он медленно сел на полу и поднес к глазам руки. Грубые льняные перчатки болтались на них, обвязанные веревочками вокруг запястий. Медленно, словно не веря своим глазам, он попытался развязать эти веревочки, действуя неловко и неуверенно, словно его пальцы ему не принадлежали. Перчатки были слишком широки и неудобны. Наконец, завязки поддались, и он увидел ладони. Обычные человеческие ладони. Он поднял руки и ощупал лицо. Щеки, нос, губы, глаза, брови. Не плоская поверхность мешка, набитого соломой и разрисованного красками, а лицо. Человеческое лицо. Он поднял глаза на Виллину, стоявшую сбоку от зеркала. Она стояла, широко открыв глаза и прижимая ко рту ладонь. — О Великие Чудеса, — прошептала она, справившись с собой. — Этого просто не может быть. Просто не может. Но это действительно вы. — Как мое имя? — спросил он, с удивлением вслушиваясь в свой голос — знакомый и незнакомый. — Как мое имя? — он взглянул на Виллину, с изумлением чувствуя, как двигается его шея в жестком воротнике зеленого кафтана. Он попытался встать на ноги и едва не упал. Коричневые штаны, которые он носил, будучи чучелом, оказались ему теперь слишком коротки, их края болтались возле колен, рукава кафтана тоже уехали к локтям. Кожаные сапоги нещадно жали. Виллина протянула ему руку и помогла сесть. Откуда-то спорхнула Кагги-Карр и поставила на стол обыкновенное зеркало, которое уже успела притащить. В зеркале отразилось худое бледное лицо с отросшими русыми волосами. Серо-голубые глаза были очень похожи на те, которые когда-то рисовала Страшиле Элли. Нос с небольшой горбинкой, чуть выступающие скулы, прямой подбородок. Легкая рыжеватая щетина на щеках. — Эйвинд. — Что? — спросила Виллина. — Эйвинд. Мое имя — Эйвинд, — человек, которого еще вчера все звали Страшилой, поднял голову. — Я вспомнил. — Ветеррр счастья, — хрипло каркнула ворона и села к нему на плечо. Эйвинд поднял руку и погладил ворону по перьям, словно заново ощутив их гладкость и шелковистость. Ворона потерлась головой о его щеку. Эйвинд поднялся, словно во сне. Его шатало, он едва передвигал ноги — словно вернулся в те давние дни, когда Элли только сняла его с шеста, и он учился ходить. Теперь ему снова предстояло и это, и многое другое. — Что будет теперь, Виллина? — шепотом спросил он. — Не знаю, мой друг, — с горечью ответила она. — Но то, что случилось, означает только одно. Вы были прокляты. — Да, — эхом отозвался Эйвинд. — Я был проклят. Станешь чучелом безмозглым. Во веки веков, — повторил он слова, прозвучавшие в его голове несколько мгновений… Или веков? Тому назад. — Станешь. Чучелом. Безмозглым. Во веки веков… Его опять замутило, затрясло, он закашлялся, задыхаясь. В глазах жгло. Эйвинд понял, что это слезы. — Зеркало Гуррикапа вернуло вам ваш облик и вашу внутреннюю суть. Но я не знаю, на какое время — на дни, надолго или навсегда. Вашим подданным еще предстоит это пережить, — сказала Виллина, положив ладонь ему на плечо. Ей пришлось смотреть на него снизу вверх: Эйвинд оказался заметно выше ростом обычного жителя Волшебной Страны. — Если хотите, я могу остаться с вами еще немного. Хотя мне уже пора. Мое сердце зовет меня домой. Но я обязательно вернусь — мне кажется, вам понадобится поддержка. Эйвинд крепко сжал в своих ладонях руку старой волшебницы. — Спасибо вам. Что бы ни случилось и что бы еще ни ждало меня впереди — я благодарен вам за все. Мне нужно пережить эту ночь одному. Чтобы понять, что будет дальше. Виллина ласково коснулась ладонью его щеки и исчезла во вспышке золотого света. Эйвинд молча опустился на пол возле камина. Ноги его не держали. Дрова вдруг затрещали и вспыхнули, и на них заплясали яркие языки пламени. Пахнуло теплом. Эйвинд смотрел в огонь, больше не опасаясь его, и ждал, когда вернется его прошлое. И оно возвращалось. Медленно, шаг за шагом.