Встречи

Я мудреца спросила, как нужно относиться К употребленью в русской речи нецензурных слов. И он тогда ответил, что зла в них не заметил, Названья мест на нашем теле все несут добро. И эту мудрость я тебе передала. Иди, мой друг, иди скорей дорогою добра. (с)

Так вышло, что первый раз по-настоящему Даламар увидел её на третий день после войны. На рассвете. Примерно перед тем, как повторил про себя: "Лучше ей... лучше умереть". Раз, должно быть, в десятый. "Лучше ей", – и шаг. "Умереть", – ещё шаг. Даламара притащили едва ли не волоком, как тюк с сеном. Ввалились через Шойканову рощу, как через проходной двор (что после Бездны и Тёмной Госпожи вообще могло напугать Карамона Маджере?) подняли Даламара с кресла, в котором он спал, и поставили ультиматум: его святая обязанность – явиться на похороны. Даламар объяснил им, куда им следует идти и что при этом делать. В кратком описании маршрута фигурировали дупло в осине и прочие тесные, узкие места. Карамон вместо ответа взвалил Даламара на плечо, как куклу, и унёс. Кажется даже, едва не бился в радостном припадке ностальгии – привык к шипящему брату. Даламар явно вызывал у него родственные чувства. Танис Полуэльф и Карамон Маджере не то были не в курсе, как принято перемещать тех, кто совсем недавно валялся на полу с ножом в рёбрах и почти отрубленной в плече рукой, не то решили доделать то, что не успела Китиара. У них были на это все шансы. "Лучше ей..." – Поставь меня, я дойду, – вместо этого сказал Даламар. Танис, словно издеваясь, попытался взять его под больную руку. Потом Даламар переступал по дорожным камням, шипел от боли и поминал поминутно то Праведного Сына Элистана, который словно специально окочурился так невовремя, то Праведную Дочь Крисанию, не менее не вовремя вернувшуюся живой. Даламару было бы легче, если бы она осталась там, в Бездне. Или легла где-нибудь в углу и тихо умерла. Это было бы справедливо, должно быть. – Госпожа Крисания поможет, – сказал Карамон, разглядывая повязку на его плече. Даламар не собирался объяснять, какие повязки выходят, когда пытаешься забинтовать себя сам, но руки не слушаются. Ему бы такую уверенность. Или вот ещё ответ хороший: "Она сама себе помочь не могла, куда уж..." Или: "О, моя Тёмная Госпожа, чтоб Вас!.." – это уже Такхизис, просто за всё хорошее. Или... Когда Даламар взглядом натыкался на Карамона, слова умирали на его языке, не родившись. Хотя, может, в части адресованного Китиаре он бы Даламара поддержал. Даламар помнил, как его скинули на вытоптанную траву под палёными осинами. На храмовой земле. И то, как морщился от ноющей боли в плече. Танис Полуэльф мялся рядом и всем своим видом выражал сомнение. А Даламар думал про себя: зачем его сюда? Сжечь из великой человеческой к нему благодарности? Раз уж до шалафи теперь не добраться, выместить зло на нём, Даламаре? Или дождаться, пока помрёт сам? Прихожане, сбившиеся в стадо, как овцы, перешептывались. Казалось, здесь собрался весь Палантас, притащили даже раненых и едва ходячих вроде Даламара. Эльф-жрец (сильванести, Праведный Сын Гарад, его Даламар помнил – тот отирался всегда в Храме неподалёку от Элистана) сверлил Даламара взглядом, точно ждал, когда же, ну когда же на святой земле Даламар околеет сам собой. Или собирался подойти – ускорить дело благословением. Или, может быть, не верил витавшему над толпой слуху о том, что Даламар помогал победить Тёмную Госпожу и едва ли не пинками разогнал целое войско Повелительницы Драконов Китиары. В боку кололо, плечо ныло, глаза жгло, и всю краткую речь (что-то про свет в темноте и великий дар богов) Даламар прослушал. В уцелевшей листве над ним орали какие-то полоумные птахи – радовались солнцу. Танис загораживал свет. А Даламар смотрел на тело Элистана, завёрнутое в белое полотнище, до тех пор, пока его не переложили на носилки и не унесли куда-то в сторону развалин Храма. Танис буркнул что-то про дела и пропал, словно его стёрли. – Идём, – сказал Карамон, подхватывая Даламара под здоровую руку. Если бы он вдруг отказался, его бы опять понесли. На этот раз на потеху зевакам. На шестом шаге на плечи Даламару словно разом взвалили Палантасскую Библиотеку. И с каждым шагом, приближавшим Даламара к развалинам, к ней добавлялось веса. Было не так плохо, как когда Храм был цел, было даже хуже. Ведь тогда Даламара приглашали войти, а его магия брала на себя основной удар. Вокруг вился кендер Тассельхоф, и Даламар не знал, чего больше опасался: того, что его придавит к земле благословение Паладайна или того, что содержимое мешочков с его пояса сменит хозяина вместе с сапогами. Присказку про кендеров, что на ходу последние штаны с честных людей и эльфов снимают, Даламар совсем не хотел подтвердить на собственной шкуре. "Лучше бы она..." Крисанию, Праведную Дочь, они нашли среди развалин Храма. С ней были человеческая девочка в белом платье, похожая на птичку – послушница – и тот самый эльф Гарад (всё ещё сильванести, до кончиков острых ушей). Крисания что-то диктовала, эльф записывал, устроив свиток и чернильницу на камне, девочка сидела на упавшей колонне, болтала ногами и откровенно маялась со скуки. – Это я, Карамон, – неловко начал Карамон, – и... "И ученик Рейстлина Маджере", – закончил про себя Даламар. Как поворачивал нож в ране. Праведная Дочь Крисания повернулась. Девочка-птичка соскочила с колонны, подбежала и подхватила жрицу под локоток. На миг Даламару показалось, что полутора лет не было. Словно она вчера пришла в Башню и Даламар пугал её, как пятилетнюю, историями про кровожадных призрачных Стражей и дракона Циана, ворующего в чужих садах фрукты. – Гости, госпожа, – прочирикала девочка. – И мы, – пискнул в тон девочке кендер. Карамон засмущался и скинул Даламара Праведной Дочери Крисании под ноги, как кот, принёсший хозяйке придушенную птицу. – Осторожно, Посвящённая, здесь грязь, – сказал Праведный Сын Гарад, глядя на Даламара сверху вниз и видя, как Даламара ломает. – Взгляните на него, какие ещё нужны доказательства того, что он порочен? Сколь велика милость Эли, допустившего злокозненного чёрного мага на благословенную землю своего Храма, столь и мучителен свет истиной веры для слуги Такхизис. Воистину, ученик своего учителя! Пока мог, пользовался преимуществом – презирал с высоты своих полутора метров. – I'quelin Takhi naa ba Takhi! Эли справедлив, и... И Гарад вдруг запнулся, сник. До Даламара дошло намного позже – он встретился взглядом с Праведной Дочерью Крисанией. В краткой игре в гляделки переиграть слепую у него не вышло. – Впрочем, кто из нас без греха? – спросил Гарад. Как протрубил отступление. Слышать проклятие на родном языке оказалось больно. "Чтоб ты сдох", – звучало бы честнее, но не столь возвышенно. – Ему бы плечо подлатать... госпожа Крисания, – сказал Карамон, смущаясь не то Гарада, не то Даламара. Праведная Дочь Крисания опустилась на траву возле Даламара, точно это было правильно и нормально – стоять на коленях в золе и грязи рядом с чёрным магом. Безошибочно, словно знала, где Даламар. – Позволь мне исцелить тебя, – сказала Крисания. Даламар за мягким тоном понял – это не вопрос. Это приказ. Холодная ладонь прижалась ко лбу Даламара, и Палантасская Библиотека приподнялась с его плеч. После секундного облегчения вместо неё на Даламара словно рухнул Истар. Кажется, Даламар закричал. Кажется, по глазам резануло светом, а по плечу холодом. Кто-то воскликнул: "Эли!.." и "Тише". Даламар пришёл в себя, когда ладонь с его лба пропала. Праведная Дочь Крисания покачнулась, неловко уперлась рукой ему в грудь. Она показалась измученной – краше в гроб кладут. Даламар внезапно заметил то, чего не видел раньше: тонкие шрамы на шее и руках, и то, что у Крисании правая рука висела плетью. Девочка шлёпнулась на землю рядом, споро подхватила жрицу под руку, подставила для опоры плечо. – Хотите прилечь, госпожа? Воды, госпожа? Может Праведную Дочь Селию позвать, госпожа? – зачирикала девочка. Трясогузка. Она была похожа на птичку-трясогузку, маленькая и хлопотливо-испуганная. – Нет, – улыбнулась Праведная Дочь Крисания. – Не волнуйся, всё будет хорошо. – Я слышал, что вера ослепляет, – сказал Даламар, вставая на четвереньки. – Но никогда не думал, что Паладайн исполнит это буквально. Он думал – обидится. А она засмеялась. Даламар на миг заглянул в её глаза, и его на миг охватило ощущение падения в молочную пустоту. И за пустотой то, чего, кажется, под мягким голосом, вежливой речью и нежным личиком не замечал никто, кроме, быть может, Праведного сына Гарада – что-то жуткое. Вера оставляет следы, как тьма – это Даламар давно усвоил. Даже видел в Элистане – то, что держало его дух в измученном болезнями теле. Но никогда не думал, что вера может так же пройти по чьей-то душе, выжигая на корню всё, что было, оставив только пустоту. Как за Вратами, в белых глазах Даламар увидел Бездну. Для неё было бы лучше умереть. Он сам так сказал Танису, Даламар помнил. Он думал, что лучше бы никогда её больше не видеть. – Тебе нужен покой, – сказала Праведная Дочь Крисания. Или то, что притворялось ей. – И лечение. – Если только ты сама придёшь в Башню, Посвящённая, – вместо этого сказал он. *** Про себя Даламар знает, почему приглашает её. Например из сугубо практических соображений: это полезно для его положения. Особенно если это так себе положение эльфа-изгнанника, наводящего ужас (бойтесь, люди, очень бойтесь, дрожите и трепещите, что ли) чёрного мага – служителя Нуитари и единственного ученика покойного ныне Рейстлина Маджере в одном лице. На которого весь Палантас в едином порыве готов свалить вину за все беды, от засухи до бородавок. И что молоко у коровы пропало, и что пекарь жену смертным боем бьёт – это тоже Даламар виноват. Ещё иногда ему бывает одиноко. Даже среди учеников. Иногда жутковато – особенно среди учениц: больше одной – уже много, Даламар чувствует себя с ними как в драконьем гнезде – никогда не знаешь, что именно и откуда свалится тебе на голову и попытается откусить кусок. И вроде в Башне толпа народа (толпа, по мнению Даламара, начинается где-то с двоих, а дальше – сколько нервы выдержат), но поговорить о том, что не касается магии, не с кем. Особенно так, чтобы об этом уже через сутки не узнал весь Палантас. Порой Даламару надоедает Конклав – он начинает понимать, откуда у его шалафи возникало порой желание закрыться в Палантасской Башне и сидеть, покрываясь пылью, в одиночестве. Вслух Даламар говорит ей: это потому, что пить в одиночестве он считает дурным вкусом. К хорошему вину должна прилагаться хорошая компания. Даламар предпочитает красивых женщин. Даже если они служат Паладайну. В конце концов, у всех свои маленькие недостатки. Более крупный, весомый даже, её недостаток (Даламар, в общем, сам виноват в его появлении) остаётся сидеть за дверью. Заодно отпугивает излишне любопытных – к белому тигру никто не рискует приблизиться, хоть характер у него, как у старого мерина. Даже ученицы стайкой повизгивают в стороне (котик! Котик размером со слона! А вдруг сожрёт, да?). Почему Крисания приходит – вот этого Даламар не знает. Может, это пункт из списка её добрых дел на неделю: посещение ужасного и опасного Хранителя Палантасской Башни. И заодно проверка – не рехнулся ли он в своей мрачной Башне за то время, пока они не виделись. Во мраке и одиночестве. Этот пункт, должно быть, между визитом в сиротский приют и дом престарелых – у Верховной Жрицы Паладайна день по минутам расписан. А может, ей просто нравится кресло в его кабинете. Удобное кресло, в Храме таких нет. И камин. А также возможность сбросить обувь: Крисании, как и эльфам, нравится ходить босиком. Против вина она тоже ничего не имеет – даже светлым жрицам бывает нужна компания, чтобы выпить. Даламар всегда разгоняет своих учеников заранее. Учениц, если быть точным, и глупого мальчика Зариана – у этого свищущий в голове ветер не выдувает только одну мысль: а вдруг такой прекрасный, заботливый и такой ужасно зловещий учитель-эльф всё-таки одинок только потому, что всю жизнь ждал юного Зариана, без перерывов на сон и еду. Даламару неловко перед своей посетительницей и за глупое их кокетство. И за брошенные на него горячие взгляды. Они правда прекрасные ученики, талантливые маги (и эти бы таланты в мирное русло), но... иногда Даламар рад, что Крисания ничего не видит. Крисанию взглядами испепеляют – в Палантасе давно ходит слух, что у Хранителя Палантасской Башни с ней роман. Танис даже однажды пытался провести с Даламаром воспитательную беседу на тему того, почему не стоит тащить в постель женщин, так или иначе относящихся к семье Маджере. Исходил из личного опыта. Полуэльф ходил и к Крисании, должно быть, но она успешно разыграла недоумение. Или озвучила ему другой слух. О Светоносном Паладайне, который прельстился обликом своей прекрасной жрицы и разделил с ней ложе. Вполз в окно третьего этажа по гладкой мраморной стене – в облике рыцаря, не иначе, ведь платиновый дракон бы даже кончиком хвоста в келью Праведной Дочери не поместился – точно огромный металлический геккон, оттого она никогда и не интересовалась смертными мужчинами. И правда, куда им, убогим, до бога-рыцаря? А коварная Такхизис именно за это утащила Праведную Дочь в Бездну, где из великой ревности выколола глаза. Если бы Танис узнал, что между ними на самом деле, его бы хватил удар. Где-то на второй год их встреч Даламар догадался, что идти вслепую через Шойканову рощу – так себе удовольствие, и навёл волшебный коридор из Башни в снятый специально для этого особняк. Чтобы далеко идти не пришлось, приглядел из окна один из брошенных хозяевами купеческих домов на Храмовой Дороге. Хозяйка дома была свято уверена, что некий загадочный господин в плаще встречается там с замужней дамой (верно, с ужасно ревнивым мужем), пересиливая навеваемый рощей ужас. Даламар не разубеждал её – это ведь было почти правдой. Разве что раздражало слегка то, что хозяйка каждый раз норовила дать ему совет по поводу корешков, возвращающих мужскую силу – так не хотела терять выгодного арендатора. Даламар целует ладонь своей гостьи в знак приветствия. И терпит невесомое прикосновение губ ко лбу – формальное благословение, точно подтверждение: спокойно, добрые граждане Палантаса, этого чёрного мага жечь ещё рано. Да-да, Гарад, рано! Усаживает её у камина – правда же, в Башне удобные кресла. Наливает вина. Он хороший хозяин – даже предлагает коврик и миску с водой для тигра. Тигр смотрит на Даламара не мигая несколько мгновений, он может перекусить Даламара пополам. Или ногу оттяпать. Вообще у Даламара увлечение такое – хватать волков за уши. Чтобы не терять вкус к жизни. Или не совсем волков и не совсем за уши. Тандар, впрочем, покорно сворачивается меховой горой за дверью. Тиграм в Башне Высшего Волшебства вина не наливают. Даламар знает, что Крисания знает, кто Тандар на самом деле. И даже о том, что Даламар знает о том, что она знает. Да что там, Крисания даже в курсе, кто конкретно превратил белого мага в тигра, лишь бы тот мог быть рядом с ней и дальше. Только сам тигр наивно полагает, что женщина, видящая мир вокруг вовсе не глазами, до сих пор не догадалась, кто он и почему не выполняет данное ему поручение. Тут больше интересно, почему Крисания при всём своём знании не открутила Даламару и тигру уши. А вот жрецы действительно не знают – никто из них не видел подобных тварей в живой природе и не знал, как должны себя вести дикие тигры. Или по уши влюблённые тигры. Крисании, думает Даламар, можно жаловаться. Это почти как жаловаться фикусу на подоконнике. Он будет благосклонно слушать, особенно если не забывать ему подливать, и никому ничего и никогда не скажет. На третьей бутылке даже фикусу Кровавое море становится по нижние ветки, но собеседник из фикуса так себе, с ним Даламар пил от безысходности только первые три года. И, да, жаловался. Например, на учениц. Первый бокал они пьют за подопечных. Даламар вместо тоста говорит про Петрис, подкладывающую Даяне дохлых мышей в комод и подливающую чернила в сумку со свитками заклинаний. За битое стекло в мешочке с ингредиентами, не иначе. И про Розамунду, у которой отлично удаются зелья. Особенно приворотные. Жаль только, она предпочитает проверять их на людях и эльфах, не заботясь о рассчитанных ещё в Век Силы безопасных дозах. Даламар страдал от передозировки дня три, потом ему надоело. Он не шалафи, но о пользе трудотерапии тоже знает. Заодно выяснил, что Розамунда в жизни не держала в руках ведра и швабры. Йенна смотрит на них и смеётся. Её бы оставить за старшую в этом серпентарии, да от папы-Юстариуса прилетит. Юстариус всё ещё думает, что его маленькая девочка – трепетный цветок, а не главная кобра в аквариуме. Впрочем, все родители так думают: вот маменька Даламара до самого его изгнания не верила, что чтение книг по чёрной магии – это не мелкая хулиганская выходка подростка, сродни подглядыванию в женской купальне. "Он перерастёт", – говорила. И как тут не вспомнить про Карамона, который хвалит сыночка-мага Палина? У мальчика, названного в честь Паладайна, фамилия Маджере – звучит почти как богохульство. И все три Ложи, думается Даламару, ещё с Палином наплачутся. Пока его спихивают друг другу, как тухлое яйцо, и никто не желает брать племянника Рейстлина в ученики. Пусть даже он и прошёл Испытание. Одного Рейстлина всем с лихвой хватило. Остаётся только надеяться, что эта пародия на дядю не решит сменить мантию и не попадёт в его, Даламара, непосредственное подчинение и под его же ответственность. Потому что в комплекте с Палином будет прилагаться всё его ненормальное семейство – два соламнийских рыцаря, Карамон и Тика Маджере, которая не постесняется схватиться за сковороду или ухват, пожалуйся ей Палин на дурное обращение. И... и что уж там, Крисания будет смотреть на Даламара как на г... Гарада, если Даламар попытается на Палине отыграться. Даламар даже по Циану скучать начинает! Вот бы кем можно было припугнуть (или на кого переключить – у Циана выходило перекидываться в эльфа) излишне ретивых девиц. Тост к второму бокалу – Аллан. И Даламару даже ясно становится после всех девичьих разборок, отчего у магов так трудно с размножением. Аллан наблюдателен и впечатлителен. И не эльф. Этого достаточно, чтобы обходить любую девушку по широкой дуге, будь она хоть волшебницей чёрной ложи, хоть нежной пастушкой на лужайке. На третьем бокале (эльфы не пьянеют!) Даламар вдруг ловит себя на мысли – какая Крисания на вкус? Он смотрит зачарованно на белую шею и думает: на что это будет похоже, если поцеловать её? Просто прикоснуться губами. Это не страсть, это почти навязчивая идея, вроде желания лизнуть сосульку на морозе – вдруг вкусно? На что похоже? Ни об одной ученице он так не размышляет – это... слишком. Неправильно. Даже Йенна, пусть и называет его наставником, давно уже не ученица. Потом Даламар отвечает сам себе: это будет похоже на лишнюю сложность. И потерю, пожалуй, хорошего собутыльника. Ни к чему портить их отношения поцелуем. Мысль о том, что Крисания может быть не против поцелуя, Даламара отчего-то пугает. Он ведь даже мужчину для неё выбрал. Старался, на Испытании проверил, раз уж Крисания предпочитала магов. Пока что мужчина сидит на коврике под дверью в тигриной шкуре, вылизывает когтистые лапы – каждая размером с голову Даламара! – и знать не знает, что всю эту чушь, которую эльф художественно развесил по его ушам (про великую любовь великого Рейстлина Маджере к прекрасной светлой жрице) Даламар нес исключительно чтобы заставить его, наконец, перестать пускать слюни и начать действовать. Может он и в сплетню про любовь Паладайна верит?.. Про Зариана можно начинать жаловаться бутылки после третьей. Или даже не начинать. У Крисании тоже водятся такие – и отказа не понимают, и прямо послать их не получается. От одного такого – намёков не понимает в упор – и всякого его упоминания у Крисании явственно дёргается глаз. Праведного Сына Гарада (сильванести, постоянно трётся возле Крисании) он помнит. Даламар вообще на память не жалуется. Если бы Гарад мог, он загрыз бы, наверное, Даламара, и притащил как трофей своей госпоже Крисании. – Скажи ему: "Nen helt foobwahb du e mata caslth", – с наслаждением проговаривает Даламар. – Что это значит? – любопытствует Крисания. Ругательство столь ужасно, что он с трудом подбирает аналог в соламнийском. Или тут виновата третья бутылка? На самом деле Даламар знает много ругательств – научили в своё время жизнь и Китиара. И на соламнийском, и на всеобщем. Но благородной леди не пристало ругаться как... Китиаре. "Сам ты – корявый сучок, и мать твоя не великой добродетели женщина", – вот как такое сказать при светлой жрице? – Дупло, – переводит на соламнийский Даламар. – В осине, – добавляет он самым серьёзным тоном. Крисания сперва фыркает в бокал – где в ней Танис увидел лёд и мрамор? – а потом заливается смехом. Даламар смеётся с ней. – Дупло? – сквозь смех переспрашивает Крисания. – Именно, – заверяет её Даламар. – Большое. И даже, забыв о её слепоте, показывает руками – как рыбак пойманную рыбину. Крисания доверительно бормочет в бокал что-то про два сквозных дупла, которым всё неймётся. И про Совет Рыцарства. Даламар догадывается, о ком она – Крисания одна из тех, кто стоит между Танисом Полуэльфом и его жаждой героической гибели. Или Карамоном Маджере и его готовностью в лепёшку расшибиться в память о брате. Даламару даже завидно: наставник поломал немало чужих судеб, в том числе и своего брата, но Карамон отчего-то желал найти его вовсе не для того, чтобы из великой благодарности придушить и бросить труп в сточную канаву. Да и сама Крисания тоже. – А что в дупле? – спрашивает Крисания. – А в дупле – перепёлка. Получается, это что-то вроде "перепёлку тебе в дупло, Гарад". Даламар почему-то представляет себе лицо Праведного Сына Гарада, которого его Верховная Жрица поприветствует в момент немалой досады фразой на родном наречии. Если только Даламар увидит её ещё раз и сможет услышать ответ сам. Четвёртый раз они пьют за путешествия. За то, чтобы возвращаться. Даламару не хочется думать, что эта встреча может быть их последней. Крисания останется в Палантасе, под защитой стен и своей веры, и Валин-Тандар защитит её, если дела будут совсем плохи, но Даламару всё одно не спокойно. И за себя тоже – его путь лежит в заброшенную якобы крепость в море. Юстариус хочет лично убедиться, что в Держательнице Бури действительно что-то готовится, и Даламару, как возможному зятю и главе Чёрной Ложи, следует идти с ним. Глупо главе Конклава и первому чародею Чёрной Ложи идти самим, будто играющим в разведчиков мальчишкам. И надо бы послать кого-то рангом пониже, но Юстариус упёрся. А у Даламара плохое предчувствие. Как перед смертью Теллина. Как перед походом шалафи в прошлое. Даламар хочет сказать, что желал бы увидеть её ещё раз. – Взамен прошу об одолжении, – вместо этого говорит он. – Когда я вернусь, расскажешь мне, какое у Посвящённого Гарада было выражение лица. *** Она шла к Даламару так легко, будто видела его столь же ясно, как шестьдесят шесть лет назад, когда они встретились впервые. Хозяин трактира таращился на неё, словно на саму Мишакаль, в дорожном наряде спустившуюся с небес. Запоздалые посетители едва не в ноги ей кинулись. А Даламар как назло облился элем. И заклинания у него почти кончились, как он их не экономил, не сонное же из учебника для семилетних применять. На миг ему даже подумалось, что это выход: кинуть в зал порошка, а пока все будут спать, вычистить плащ и штаны. – Мой корабль отплывает из Перекрестка через три недели, и ты плывёшь со мной – вместо приветствия сказала Крисания. – И хватит уже себя жалеть, Даламар. Даламар закашлялся и вытаращил глаза. Вид у него, должно быть, был преглупый. Хорошо хоть Палин не видел. Это было бы последним гвоздём в крышку гроба: сперва быть изгнанным из собственной Башни своим же богом без права возвращения, потом лишиться всех волшебных книг и начать снова собирать свои знания с одолженного у Палина первого учебника, а потом ещё и оказаться в таком виде перед Праведной Дочерью Крисанией. И ещё этот эль. Стыд, да и только. – Я бы сказала, что рада тебя видеть, – улыбнулась она. Даламар захлопнул челюсть и выдавил из себя что-то вроде "здравствуй, Посвящённая". Хорошо, что она не видела. Для эльфа за прошедшие тридцать семь лет, что они не виделись, Даламар сильно сдал. И выглядел на свои годы. Все свои сто семьдесят лет. Отчасти из-за некромантии, отчасти из-за последней шутки Нуитари, или кто там осветлил ему волосы без ведома самого Даламара? Ему даже официантки не подмигивали. Значит, всё было не просто ужасно, а хуже и быть не может. Даже борода, кажется, пробиваться начала. Даламар провёл в Найтлунде лет этак... много. И специально отправлял Стража сперва не реже раза в неделю, потом в месяц, а потом... последнего, кажется, весной, перед тем, как его всё-таки убили. Он должен был удостовериться, что с ней всё в порядке. Он боялся, что Крисания после ухода богов наложит на себя руки. Лишившись магии, Даламар готов был носом землю рыть и ложкой вычерпать Кровавое море, лишь бы вернуть свою силу назад. А что чувствовала слепая, вдруг потерявшая то, что заменило ей глаза и смысл жизни? Но Крисания сперва собрала паству, затем родила вернувшему человеческий облик Валину сына. А потом однажды оставила его, детей и внуков, и ушла следом за Золотой Луной в Цитадель Света. Чтобы вернуться Советником Цитадели и присматривать за соламнийскими рыцарями. Проще говоря, чтобы получить вместо одного покойного Таниса полторы тысячи и всех с жаждой героически убиться об какое-нибудь чудовище или дракона. Для женщины девяносто четырёх лет от роду у неё было слишком беспокойное занятие. А Гарада она, наверное, оставила при Церкви за старшего. Этого не свалил даже уход богов. Он опять засел за исторические хроники и сейчас, верно, где-то в тиши кабинета ваял правдивую историю исчезнувшей Церкви Паладайна. Или гонял по Ансалону бывшего Эли, а ныне эльфа Валтониса, с намерением догнать и расспросить подробно, что же ему мешало сорок лет до Катаклизма быть чуть-чуть понастойчивей. Даламар хотел спросить, что она тут делает и как его нашла. Или даже, на всякий случай уточнить, вдруг бессмертие заразно – и кто из них теперь, позвольте спросить, бессмертный и вечно юный? Если Крисания заразилась от эльфов, то Даламар, кажется, заразился от людей. Или вот зачем он ей – старый и потрёпанный жизнью эльф – тоже хороший вопрос. – Откуда уплывает твой корабль? – вместо этого спросил он.