Благословленный Ёкаем

Ёкаи не появляются спонтанно. Это призраки, зеркально отражающие глубины души. В них заключено все самое худшее, на что только способен человек. Это темная сторона людской природы, олицетворение наших самых низменных представлений и страхов. Затаившись в глухих уголках разума, Ёкаи постоянно ищут возможность проявить себя. Ловко меняющие свой образ, они могут принять форму любого предмета в каждый момент времени. Чудовища из детства, монстры темноты, ужасные тени, спрятавшиеся в углу, — все это напоминания о мрачном прошлом, та часть нас самих, которую мы обычно стараемся не показывать. Выбрав подходящее время и место, Ёкай появляется снова и снова, ужасая своей силой и злобными желаниями. В пустынном рисовом поле, когда ты один. Ночью в лесу. В вихре кружащегося снега. Таким была душа вестника смерти, что позабыл о своей человечности, как люди обычно забывают о вещах неугодных и неприятных. Вырвавшееся воплощение страха всего насущного из потаённых уголков сердца, что сдавливает ребра от игольчатого ужаса, что пробегает по позвоночнику и комом застревает в горле. Тень, что странствует по стенам, дорогам, улицам и закоулкам души. Он стал воплощением человеческого порока, сам не осознавая того, даже не помня, с чего все началось. А может, он был таким всегда? Сами глубины ада низвергли его под серпом луны, что единственным свидетелем освещала сквозь оконную треснутую раму, запятнанную алыми брызгами, кровавую резню. Само воплощение смерти. Благословлённый Ёкаем. Предсмертный хрип вырвался из окровавленного разбитого рта, слова мольбы закончились, когда семью обычного, ничем не примечательного мужчины зарезали на его глазах под патетично-радостные крики безумца, что появился из тени открытого балкона. Отрубленными ошметками пальцев мужчина тянулся к хладному исполосованному рваными ранами телу жены. Но руку тотчас пригвоздили к полу, пронзив насквозь кухонным ножом. Очередной истошный вопль заглушил возбуждённо-радостный возглас «Яху». Даже воздух пропитался смертью. В лужах крови отражались частницы луны. И лишь зверский обезумевший смех разносился по пустоте комнат. — Я чувствую, я чувствую это. — Молодой человек стоял на коленях среди растерзанных тел в кровавом озере, его малиновые глаза в экстазе закатились назад, а руки распростёрлись к потолку, словно в безмолвной молитве. Позади него на стене кровью зиял символ треугольника в круге. — Я чувствую твое просветление, — взревел вестник смерти, сложив руки в молитве, после чего простерся ниц. — Я подарю тебе десятки, нет, сотни или тысячи этих жалких жизней, что не понимают истинного просветления в смерти. Смерть. Именно она когда-то привела его к поиску костлявой старухи, синигами, кого угодно, кто бы отвечал за будоражащих страх шесть букв, от которых холодело внутри. Слово, которое предпочитали всегда игнорировать и избегать, словно смерти никогда не было. Но Хидан знал, что такое смерть. Она, казалось, всегда была неотъемлемой частью его стези. Смерть окружала все вокруг. Будучи ребёнком, он видел её даже в простом разрушении, в разбитых стаканах, сломанных вещах, сбитых на дорогах животных. Разрушение есть смерть. И как любого человека, его пронзила толика страха. Лишь однажды. Но вопреки присущему человеческому инстинкту самосохранения, он пошел костлявой навстречу, ища её в каждом углу, ежедневно бросая вызов. И сам не заметил, как стал самой смертью. Распирающий грудь смех разнесся эхом от сырых стен. Окровавленные по локти, грязные руки Хидана ударили по щекам. Он омывался чужой кровью, читая строчки молитвы на неизвестном никому, кроме просвещенных, языке. Истинных последователей Дзясин-самы.

***

Утренняя роса спадала на серый тротуар, который вел к небольшому укрытому в тернистом холме храму, что таился под рождающимся утренним солнцем. Крутой склон, казалось бы, должен был открыть дорогу в рай, сокрытый на вершине под бликами солнца. Но тернии резали руки, что нервно расчищали дорогу. В храме стояла кошерная тишина. Лишь одна женщина в бесцветно-сером кимоно переносила воду на прутьях в мощных бочках да несколько зевак в позе лотоса совершали утреннюю молитву. Этот храм ничем не отличался от сотни таких же в районе префектуры Осаки. Но стоило раскрыть сёдзи и пройти в его сердцевину, наполненную благоуханием ароматических свечей, как на бамбуковой перегородке встречал алый треугольник, заключенный в темницу круга, у которой сидел тщедушный седовласый старик с жидкой длинной бородой. Застывшим изваянием он держал руки в безмолвной молитве, и лишь кровавый развод свежей раны на груди раскрывал истинную сущность укрытия Дьявола. Ритуальный нож покоился на коленях старика, что, открыв глаза, не оборачиваясь, непривычно энергичным голосом для своего внешнего вида спросил: — Как прошла ночная молитва? Хидан фривольно устроился на ближайших подушках, напыщенно фыркнув и размяв шею, лишь коротко бросил: — Сойдет. — Сколько человек ты принес в жертву Дзясин-саме? — не унимался старик, мертвыми глазами смотря на очерченный собственной кровью треугольник. — Четверо. — Хидан сжал и разжал кулак, безумная улыбка всплыла на его губах. — Я и вправду почувствовал, как жизнь течет по моим венам, словно я впитывал их кровь в себя. — Потому что кровь — проводник жизненной энергии. Путь жизни, что ведет к истинному Богу, Дзясин-саме. Получая свое подношение, он дарует тебе часть похищенной тобой жизни. — Старик возвел руки к символу смерти. Алые капли стекали по морщинистым пальцам. — Ты становишься проводником этих душ, именно поэтому мы и должны читать молитвы, чтобы они попали к нашему Богу и не затерялись призраками на бренной земле. Внешне Хидан оставался безучастен, но, вопреки этому, смаковал каждое услышанное слово. — Убивая, ты получаешь часть жизни своей жертвы, тем самым продлевая собственную. Окроплённая кровью стезя, ведущая к бессмертию. К бессмертию. Слово, казалось, въелось клешнями в сознание Дзимпачи, и он лишь маниакально усмехнулся. — Бессмертие, значит? А если меня грохнут? — Ты благословлен Дзясин-самой, он не позволит своему проводнику уйти бесцельно. — Ну, а если? Вдруг мне шальная пуля в башку прилетит? Или я по пьяни свалюсь с мостовой в реку? — продолжал ерничать парень. — Не паясничай. — Старик обернулся, рыбьими бесцветными глазами уставившись на недовольно скривившегося ученика. — Если так боишься бесцельной смерти, найди себе ученика и передай ему свои знания, чтобы он мог продолжить твое дело. Но для начала ты должен ощутить истинное просветление. — Да я уже, — воскликнул убийца. — Говорю же, я почувствовал весь этот свет в конце тоннеля, глас Божий, десницу на башке, ну или что там творится с мозгом в момент экстаза. — Еще не достаточно. Проводник должен принести как минимум 100 жертв в подношение, чтобы получить путь к бессмертию. — Ну, охуеть, а если я 99 грохну, то что, в аду буду жариться? Старик устало вздохнул и покачал головой. — Ты еще слишком юн, но голос Дзясин-самы придет к тебе со временем, и тогда его воля станет твоим инстинктом. Всю свою жизнь Хидан провел в мире, омытом кровью и сыростью смерти уже слишком долго, что и привело его в укрытую терниями секту, о которой ходили лишь слухи. Серийные жестокие убийства, потрясшие префектуру, небольшие городки, прославленные своими горячими источниками, а вскоре обрушившиеся и на саму Осаку. Существовали лишь слухи, доходившие до грани безумия, что все это происки Дьявола. Что сами черти появляются из теней, совершая зверские убийства. Но Хидан знал истину хотя бы потому, что 3 из 10 убийств лежали на его руках. Ходили слухи, что сенсей бессмертен и что возраст его перевалил за 500 лет, да и выглядел он так, словно на скелет натянули обветшалую кожу. Но энергия, с которой он убил одного из последователей, отступившего от воли Дзясин-самы, заставила задуматься. Может быть, это правда? Тогда-то Хидан и стал проводником воли Дзясин-самы, продолжая погружаться в алое озеро. Сначала по колено, но уровень воды поднимался с каждым днем, вскоре поглотив по самую макушку.

***

— Эй, детка, а ты веришь в Дзясин-саму? — Не самая обычная фраза, которую можно услышать в прокуренном клубе сквозь басы раздирающей барабанные перепонки музыки. — Ко мне в первый раз подкатывают с таким нелепым вопросом, — прыснула сидящая у барной стойки девушка, потягивая очередной коктейль. — Не может быть! — возмущено удивился Хидан, поправив ворот кожаной куртки, пристраиваясь на соседнюю стойку. — Неприлично такой сексуальной малышке не знать, кто такой Дзясин-сама. Но я могу стать твоим личным гуру. Девушка кокетливо улыбнулась, встретившись с хищным малиновым взглядом, что смотрел прямо в глаза, словно удав на жертву. Они ничем не отличались от таких же пьяных снующих по танцплощадке в клубе разгоряченных и на все готовых тел. — Хочешь, я тебя посвящу во все тайны, известные лишь избранным? Хидан вальяжным движением подозвал бармена, заказав девушке очередной коктейль, и провел по оголенному плечу. По её стреляющему взгляду и плотоядной улыбке было легко понять, что девушка готова познавать тайны во всех ракурсах и позах. Скрип потрескавшегося паркета заставил вздрогнуть, когда снятая в клубе искательница приключений вошла в холл дома, погруженного в полумрак. Помещение казалось давно заброшенным, словно его обитатели бежали так спешно, что оставили смердящий и давно протухший ужин на кухне. — А у тебя здесь не слишком уютненько, — прокомментировала гостья, с неприкрытой неприязнью шарахнувшись от пробежавшей крысы, что на мгновение остановилась, сверкнув налитыми кровью глазами. Гостья вскрикнула, отступив назад, но столкнулась с Хиданом, что приобнял её за дрогнувшие плечи, направил вперед и, чуть наклонившись над ухом, проговорил: — Что ты так испугалась? Это тебе не комната страха, а всего лишь небольшой творческий беспорядок. Дженни, как она назвалась в клубе, но не факт что настоящим именем, сделала робкий шаг вперед, перешагнув через разбитую вазу. — А давай, может, обменяемся номерами? И завтра встретимся? Мне завтра рано вставать на работу, совсем забыла, — нервно рассмеявшись, попыталась найти отмазку Дженни, когда они оказались в узком коридоре. — Нет, я хочу просветить тебя сейчас. — А кто или что это такое — твой Дзясин-сама? — О, поверь, ты сможешь ощутить на себе его благословение в полной мере. Направляющие на путь истинный руки Хидана пропали с плеч так же, как и его широкая грудь за спиной, и Дженни обернулась, погрузив руку во тьму, поймав лишь пустоту. Девушка попыталась найти на ощупь выключатель, но наткнулась на нечто вязкое и мягкое, испачкавшее руку. Фу! Слизь, подумала она. И шарахнулась к противоположной стене, ударившись затылком о выключатель, что щелкнул, залив комнату искусственным желтым светом, осветив картину напротив. Дикий визг вырвался из груди. Напротив висело приколоченное габаритными гвоздями выпотрошенное тело, чья вскрытая грудная клетка словно приглашала в свои гостеприимные объятья. По руке Дженни стекал гной вперемешку с кровью от недавнего соприкосновения с внутренностями. Несчастная кинулась обратно, но столкнулась с решеткой, что перекрыла дорогу в холл к выходу из треклятого дома. Пара ударов о решётчатую перегородку не увенчалась успехом, и гостья кинулась обратно, стирая хлынувший ледяной пот испачканной рукой, ища другой выход. Хидан исчез, и она молилась, чтобы все это оказалось неудачной шуткой с очень правдоподобным манекеном. Коридор вел лишь строго вперед, где в конце появились крутые ступеньки наверх. Дженни пошарила в карманах в поисках мобильника, но он остался в сумочке, сиротливо брошенной на пороге. Попытавшись подавить истерику, гостья ухватила стоящую на тумбе лампу и медленно поднялась наверх. Крутая до головокружения лестница, погруженная во мрак, не сулила приятного подъема, тем более когда ступени настолько скользкие, что свалиться и свернуть шею не составит труда. Голова кружилась от страха, и девушка упала на колени, переводя дыхание, подбираясь к концу практически на четвереньках. Наверху забрезжил небольшой огонек, и Дженни, притаившись, выглянула. Пусто. Она оказалась на втором этаже, но свет едва мигающей лампочки освещал лишь переднюю площадку у лестницы. Слышалось лишь собственное биение сердца. Жертва вытянула руку, пытаясь нащупать какую-либо преграду. Тогда она совершила очередную ошибку. — Слушай, это было очень смешно. Ага, я испугалась. Так что хватит, давай спустимся и выпьем мохито, а? Но в ответ лампочка перегорела, забрав последний огонек надежды. Леденящая цепь страха сковала все тело, оплетая тугим узлом, не позволяя пошевелить даже пальцем. Слова на устах застыли вместе со временем горьким комом, сдавившим горло. Слыша лишь собственное тяжелое дыхание и барабанный стук сердца, жертва фатального случая сделала шаг. Еще. И еще. Если все время идти вперед, она сможет найти комнату и выпрыгнуть из окна. Второй этаж — это не так страшно, по сравнению с тем, что может произойти, останься она здесь. Нашарив ручку двери, Дженни толкнула ту вперед. Комната, залитая лунным светом, пробивающимся сквозь стекло окна, встретила штилем. Девушка сделала шаг вперед. Паркет скрипнул, и сверху прозвучал щелчок, напоминающий резкий взмах крыла, и тогда перед глазами опустился свергнутый с небес ангел, пронзенный десятками гвоздей. Повешенная на самодельной удавке женщина в девственно-белой ночнушке, омытой засохшей почерневшей кровью, распростерла руки в стороны, распятая звонкими цепями. В разодранном горле, словно его растерзал клыками дикий зверь, зияла дыра, открывающая малоприятный вид. Если тела покойников обычно венчают цветами, но её тело благословили гвоздями, из-под дыр которых виднелись иссохшие кровоподтеки. В тихом плаче Дженни кинулась назад, выронив единственное оружие. Пространство сотряс душераздирающий вопль, окутавший невидимым саваном. Музыка тяжелого рока заскрежетала по невиданным стенам, бас и рев гитары заставили заткнуть уши. Похоронный марш из гроулинга разносился со всех сторон, словно сами стены нашептывали колыбель смерти. Свет замигал и вновь погас, мимолетно освещая окропленный кровью пол, заставляя простонать сквозь слезы. Лампочки мигали и гасли с разных сторон, словно диско шары. Освещая площадку с танцующими на костях чертями, где балом заправлял сам Сатана. Дженни кинулась к очередной освещенной двери, но та оказалась заперта. — Дженни-хуени, или как там тебя, — весело прозвучал голос Хидана со всех сторон, заставляя сердце сжаться тугим комом вместе с горлом. Где он? Сзади? Справа? Слева? Нет, голос, как и рвущие децибелы музыки, извергали сами стены. — Какое твое любимое число? Ответить не позволял стоявший ком тошноты. Но голос не унимался. — Скажи мне свое любимое число. Если выиграешь джек-пот, уйдешь отсюда своими двумя. — С-семь, — вырвалось на автомате заикающимся охрипше-скулящим голосом. — Семь? — разнесся недоверчивый и задумчивый голос Хидана сквозь музыку. — Ну, нет, не угадала! Твое любимое число должно быть тридцать! Дженни откровенно было наплевать, почему её любимым числом должно быть тридцать, она захлебывалась в собственных слезах, бродя по коридору сквозь мигающий огонь лампочек. — А знаешь, почему? Хидан все не отвечал на собственный вопрос. Лишь рев музыки сопровождал бесцельный путь вперед. Но Дженни остановилась, уже не видя сквозь застелившие пеленой глаза слезы. Ей показалось, что пол скрипнул. И тогда будоражащий саму смерть голос прозвучал над ухом лукавым шепотом, обдавая горячим дыханием неминуемой судьбы: — Потому что сегодня ты моя тридцатая жертва! Дженни резко развернулась, попытавшись нанести удар, забыв, что лампа давно потеряна во тьме. И лишь короткими ноготками прошлась по щеке Хидана, что, осклабившись с горящим безумием в глазах, откинулся назад от невинного удара. В искусственном желто-огненном свете ада Хидан блеснул сталью огромной косы. Лезвие полоснуло по груди девушки, откинув ударом назад. Алые брызги попали на оголенный торс и медальон, свободно висящий на цепочке. — Правда, здорово? Прям юбилей! — добро усмехнулся убийца, вновь взмахнув косой, чтобы отряхнуть кровь. — Поэтому я решил сделать сам себе подарок! Кошерный трах в квартире моих последних жертв! Ну, скажи же, как круто! Дженни, зажав кровоточащую рану, поползла назад, тщетно дрыгая ногами и скуля: — П-пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — скандировала словно мантру или священные слова, способные спасти от надвигающейся в алом свете фигуры в играющих красных бликах. Казалось, что сама Смерть с косой ступала за несчастной душой, на чью долю легла тень от сокрытых сатанинских рогов, блестящих от крови вместе с бешенными малиновыми огоньками глаз. — И, так как у меня сегодня праздничное настроение, я позволю тебе выбрать. Жертва уперлась в стену, ногтями скребя по паркету, словно пытаясь вырыть себе выход. — Трахнуть тебя и убить, или сначала убить, а потом трахнуть? Ну, так что предпочтешь? — Не надо! Умоляю! — Последняя тривиальная мольба вырвалась с отчаянным визгом, когда Хидан схватил свою добычу за лодыжку и потащил в одну из комнат. Жертва попыталась кинуться к окну, стоило освободиться на миг, но убийца оседлал её, перевернув на живот и сложив ладони друг на друга, проткнул косой, получив столь сладкий крик. Визг перекрыл даже сопровождающую празднество музыку. Хидан, подпевая в такт песне, достал приготовленный набор, кинув его рядом с лицом девушки, чтобы она могла получше разглядеть свою участь. — Ну что ты так орешь? Я ведь еще даже не начинал! Острие ножа впилось в кожу спины, разрезая её вместе с тканью легкого топа. Полностью обнажив подношение для Дзясин-самы, Дзимпачи кровью из пронзенных рук все еще плачущей в агонии жертвы начертил вокруг её тела треугольник внутри круга, слизывая остатки соленой жидкости с собственных пальцев. — Ты должна быть благодарной, я оказал тебе честь стать данью для Дзясин-самы. — Обнажившись, Хидан педантично натачивал зигзагообразное лезвие кинжала, оттягивая момент, и удобно устроился сверху подношения. Кончик лезвия уперся в бледную кожу на шее, ровно проводя алую линию вдоль позвоночника вниз, вызывая новую порцию крика и дрожи бьющегося тела. Дженни попыталась поднять проткнутые горящие от боли руки, но лишь сильнее стиснула челюсти, замотав головой, почувствовав, как рукоятка лезвия, что недавно резало спину, входит в её лоно, заставляя сжаться. Довольно хмыкнув, Хидан продолжил погружать рукоятку глубже поступательными резкими движениями. И, не переставая трахать агнеца Дзясин-самы, подхватил обычный кухонный нож, заточенный настолько остро, что лезвие его выписывало алые разводы, словно кисть художника. Скрупулёзно вычерченный треугольник слишком мучительно и медленно позволял ощутить каждое движение мастера. Смыкающий круг личного ада получился не таким ровным, как хотелось бы, из-за того, что жертва вновь возобновила смехотворные попытки вырваться. Но как только кропотливая работа была завершена, Хидан, ухватив кончиками пальцев сталь кинжала, вытащил рукоятку, после чего тут же грубо вошел одним движением, вдавив свою жертву в пол так, чтобы она не смела больше шевелиться. Болезненные фрикции под зловещее рычание и хохот аккомпанировали крикам и очередному музыкальному треку, не позволяя ни одному сакральному звуку вырваться за пределы обители зла. Продолжая нанизывать своей плотью не мене болезненно, чем кинжал, Хидан занял уже использованную рукоятку анусом, что упрямо не принимал инородный объект, пока кровавая смазка не позволила совершить задуманное. Нагнувшись так, что тыльная сторона лезвия почти уперлась в живот, Дзимпачи слизывал выступающую кровь из священного треугольника. Кровь, что пропиталась страхом и отчаянием, горечью на его языке. Черти плясали в мигающем свете в бликах крови извивающегося Дьявола у своего подношения, продолжая терзать плоть и душу. Кажется, жертва ушла в забвение, потеряв сознание. Тогда Хидан вышел из неё, вытащив и кинжал. После чего вырвал лезвие косы из рук и небрежно перевернул потерявшую сознание от болевого шока девушку. Подхватив приготовленные гвозди и молоток, он принялся методично вбивать их в еще целые участки ладоней, и пробуждение ознаменовалось новым охрипшим криком. Прибив руки благословенной жертвы, Хидан провел членом по её рту, грубо повернув в свою сторону, сжав челюсть, заставляя разомкнуть искусанные в кровь губы. Нежась в теплом кольце губ, он выхватил зажимы из лежащей рядом коробочки, пристроив их на соски, с наслаждением наблюдая, как жертва дергает ногами. Когда зубы едва не сомкнулись на его плоти, Хидан выругался, успев разжать челюсть. После чего занял старую позицию, пронзив истерзанное лоно, оттягивая зажатые соски. — Ну как? Теперь ты чувствуешь его просветление? Это были последние слова, что услышала принесенная в жертву блудливая душа перед тем, как искривлённое лезвие ножа перерезало её глотку, а семя Хидана наполнило чрево. Глухой стон взорвался вместе с протяжным ревом гитары и предсмертным захлёбывающимся хрипом. Свет мерцал в горящих адским пламенем глазах, и музыка поглотила вырвавшийся молитвенный крик: — Во имя Дзясин-самы! Черти закончили свою пляску в тенях стен, что окропляли алые разводы.

***

Горячий пар от воды покрыл испариной душевую кабинку, в которой, опершись о влажную стену, наклонился под обжигающий кипяток вестник смерти. Капли воды аппетитно стекали по накаченному и идеально сложенному телу. Платиновые волосы прилипли к лицу, и парень откинул их назад, подставляясь под напор, чтобы привести мысли в порядок. Даже решетка не смогла сдержать его. Сейчас как никогда Хидан понимал, что он действительно благословлен Дзясин-самой, и тот хранит его как своего верного проводника и дарит частицы украденных душ. Даже тюрьма не способна остановить его. Однажды его все-таки поймали за очередным жертвоприношением и позволили себе такую дерзость — прервать его божественный путь. На целый год. Но побег оказался слишком простым — когда его перевозили в новый пункт заключения, так как во втором с ним попросту не могли справиться. Сокамерники умирали от перегрызенной глотки или перекусанных вен. Апогеем стало разорванное голыми руками горло одного из надзирателей, и было принято определить Хидана в тюрьму для особо опасных буйных преступников. Но наивные люди не полагали, что выпускают зверя на свободу. Две пули, задевшие плечо и ногу, ничего не решили, и он убил их всех, разломив одному полицейскому башку о капот машины, другого придушив цепью наручников, третьему разорвав глотку одной рукой. Тот, кто пустил пули, от ужаса запутался в собственных ногах. Когда вестник смерти надвигался, малиновые глаза, казалось, горели кровью, и тот с испугу кинулся бежать, но его сбил фургон. Этим-то фургоном Хидан и воспользовался, заведомо разобравшись с беднягой водителем посреди дороги, в чьем животе остался торчать лом. И теперь разыскиваемому преступнику оставалось лишь залечь на дно на долгих два года. Из новостей он узнал, что их секту повязали, и большинство адептов либо были убиты во время штурма, либо совершили ритуальное самоубийство (старик оказался в их числе). Кого-то повязали, а другие умудрились сбежать. «И что мне теперь делать?» — задавался вопросом Хидан, продолжая смывать под душем свои грехи и впитавшуюся за годы чужую кровь. Он все так же находился под всевидящим оком своего Бога или все кончено? Жажда смерти кипела в его венах, она въелась антителами. Накинув на бедра полотенце, Хидан лениво упал на потрепанный диванчик напротив шипящего помехами телевизора и, разгребая бардак на журнальном столике, состоявший из пустых упаковок рамена, пива, ножей, презервативов и одиноко завалявшегося пистолета, парень нашел сигареты. Наконец вкусив никотин, Дзимпачи нервно откинул еще влажные волосы, зализав назад. Мобильник в бардаке разразился мелодией рок хита. И кому это приспичило звонить в такую рань? Треснутые часы показывали 5 утра. Обычно люди делятся на два типа: кто только ложится в такое время, и кто уже встает. Номер не определён. Недовольно скривившись, пожевывая сигарету, Хидан ответил: — В зависимости от последующих слов я определю убить вас или трахнуть. В ответ прозвучала тишина, за которой последовал грубый баритон незнакомого голоса: — Я не дал бы и 100 йен за эту идиотскую шутку. — Аа? — Хидан насторожился. Он, конечно, был известен в определенных кругах, которые нанимали его как «костолома», на что он и жил все это время. Но интуиция подсказывала, что звонок не сулил ничего хорошего. — А я и не шутил, но пока что по вашему голосу преобладает первый вариант. Кто такой, и что нужно? — А ты по-прежнему не блещешь любезностью, дохренаюродный племянник. Я, конечно, понимаю, что всему виной отвратительное воспитание. Но, может, проявишь хоть каплю учтивости по отношению к старшему, что звонит с деловым предложением? Сигарета выпала из губ, и Хидан, удивленно вскинув брови, безумно захохотал, расслабленно откинувшись на спинку дивана. — Да ладно? Дядя Кадзуо? Старый кастрированный черт? Ты еще не сдох? В трубке донесся раздражённый вздох. — То же могу сказать и в твой адрес. — Эээ, не, мои шары всегда при мне, — продолжал глумиться парень, потешаясь прекрасно начиняющимся утром. — Твоя мать предупреждала, что адекватного разговора с тобой не получится. — Че? — воскликнул Хидан. — Мать? Она тоже жива? Мне официально объявить этот день семейным воссоединением? Я сейчас расплачусь от трогательности момента, — сказал он и уже более серьезно добавил: — И раз на то пошло, откуда эта сука знает мой номер, и нахрена я тебе понадобился? — Твоя мать, если ты не знал, стала влиятельной якудза в одном городе. И навести справки на кого-либо не составит для нее труда. Я попросил найти тебя. — Ладно, хватит, не желаю слушать семейные сопли. — Все еще дуешься, что в детстве тебя поили пивом вместо молока? — Ага, а вместо игрушек — ножи и пистолеты. А потом эта мымра меня кинула и сбежала на очередное задание кого-то трахнуть и прирезать, да так и пропала. Похуй вообще. Что тебе от меня надо? Ты разве не в психушке должен гнить? — Меня вытащил один человек и предложил деловую сделку, которую я уже хочу предложить тебе. — Слушай, Кадзуо… — Я сейчас Какудзу. — Да хоть Кукуруза. Меня малость разыскивают, года два мне было бы неплохо сидеть тихо и не рыпаться. — Работа неофициальная, тебе не придется нигде мелькать. Скажем, жизнь твоя будет проходить в полном подполье. Не нужно было притворяться, чтобы понять — Хидан был заинтересован. — И в чем же состоит суть работы? — Ты станешь моим охранником, когда надо будешь бить морду, убивать, пугать. В общем, все, что ты хорошо умеешь делать. — Чувствую, что меня пытаются втянуть в какое-то дерьмо, — пожал плечами Хидан, сверкнув холодным взглядом, а клыки, вопреки словам, оскалились в предвкушение долгожданной порции смерти.

***

Треск колес о рельсы разрывал и без того дисгармоничную мелодию столицы Японии. Когда Хидан вдохнул полной грудью, невольно вырвался раздраженный кашель. Смог и пыль, казалось, пропитали Токио насквозь. Бесцельно бродящий и стремительный поток массы людей позволил затеряться убийце, как только он покинул электропоезд. Идеальное место, чтобы исчезнуть разыскиваемому сектанту-убийце. Дзимпачи уже, с одной стороны, ощущал прелесть этого города, с другой — раздражался от пихающихся и спешащих потенциальных жертв Дзясин-самы, которые сами и просились на лезвие ножа. У проездной части возле станции остановился тонированный автомобиль. Дверца переднего пассажирского места отворилась, впуская нового гостя. Хидан плюхнулся, громко хлопнув дверью, и хотел кинуть спортивную сумку назад, но встретил преграду в виде трех подозрительных личностей. — Это что еще за хрены, Кадзуо? — злобно воскликнул Хидан, поворачиваясь к родственнику, что чинно вел машину, бешено-холодным взглядом смотря вперед. — Какудзу, — буркнул тот, поправив племянничка. — Я Мастер, многоуважаемый господин сектант, — помпезно поприветствовал его странный тип в красной маске с прорезью в виде улыбки-оскала для рта, что обнажала его шевелящиеся губы. «Мастер» протянул руку. — Я путеводная звезда нашей организации, что осветит нам путь. А это мои верные спутники — близнецы Зетцу. Можете к ним так и обращаться, белый и черный Зетцу. Приятно познакомиться. Хидан брезгливо оглядел протянутую руку, облаченную в кожаную перчатку с перстнем на указательном пальце, и проигнорировал жест, ошарашенно обвел всех взглядом, после чего больно приложился затылком о сиденье, экспрессивно прокомментировав сию ситуацию: — Ебанный в рот!!! Я опять попал в секту!!! Казалось, никого не смутил столь вульгарный подход. Какудзу молча вел автомобиль, Мастер распинался сладкими речами, Зетцу лишь колко комментировали то или иное высказывание и лишь Хидан с искаженной гримасой подумывал о том, чтобы открыть дверь и сигануть от греха подальше от сомнительной компании дяди. Автомобиль затормозил у одного из жилых неприглядных домов. — Хидан, это твое первое задание, — деловым тоном принялся объяснять Какудзу, натягивая тканевую маску на нижнюю часть лица. — Я хочу поздороваться с той сукой, что упекла меня за решетку. — Ага, поздороваться, значит. — Я буду здороваться, а ты работать. Хидан изумленно вскинул бровь, понимая недвусмысленный намек. — Эй, а это не малышка Нарико? — вмешался Мастер, наблюдая, как к подъезду приближалась белокурая девочка в легком платье и теплой куртке, но его проигнорировали. Какудзу вышел из машины, Хидан последовал за ним. Багажник открылся, когда Дзимпачи наклонился над его содержимым — бензопилой и несколькими полиэтиленовыми плащами-дождевиками. На улице царил ночной непроглядный мрак, что поглотил жилой квартал. Ни единой души не чувствовалось поблизости. И Хидан достал свое орудие. — Блядь, да вы издеваетесь? Я пилил гребанных 6 часов несколькими пересадками, чтобы меня не поймали. Я голодный и хочу спать, а ты мне суёшь бензопилу и говоришь: «Иди режь охуевшую суку»? Охуенный прием! — Хидан, ты отнимаешь мое время. А время — это деньги. — Мы должны свершить правосудие, — вмешался Мастер, напыщенно проведя рукой по воздуху, на что Хидан закатил глаза. — Я тебя позвал не нажираться и спать, а работать, — беспринципно отрезал Какудзу. — Сделаешь работу — тогда и отдохнешь. — И нахуя вообще тебе эта маска? Ты и так нелепо выглядишь в этом бизнесменском костюме. Серьезно, как будто ты собираешься звонить в двери и пытаться втюхать рекламную белиберду типа чесалки для задницы. Хидан продолжал свою тираду, поднимаясь по лестнице, но Мастер уже трезвонил в дверь. Начало пути Токийского убийцы, что повергнет город в кромешный ужас. Мог ли тогда Дзимпачи подумать, во что все выльется? Все чего он желал — продолжать стезю Дзясин-самы, убивать и забирать часть жизней своих жертв. Он не желал слушать всех напыщенных речей о какой-то гнусной справедливости. Поэтому, пока Какудзу с Мастером развлекались своей бравадой, убийца направился на кухню в поисках еды. Стоило открыть холодильник, как его челюсть поползла вниз. Порядок. Еда стояла по гребанному порядку. Причем по возрастанию. Тот, кто здесь убирает, явно имеет свои психические отклонения. Может, похуже его самого, раз на кастрюлях приклеены бирки с какого по какое число еда пригодна в употребление. Плюнув на это дело, Хидан прихватил колбасу, откусив смачный кусок. В гостиной приветствие становилось слишком громким, поэтому Хидан вернулся как раз в тот момент, когда отчаявшаяся женщина, с которой они пришли поздороваться, кинулась к ножу, что лежал возле вазы с фруктами. Без особых церемоний Дзимпачи подхватил оставленную бензопилу, чей рев и треск заполнил комнату, и высек искры по человеческой плоти, словно столовый ножик по маслу. Воздух наполнился столь желаемым запахом крови и стали. Стены обагрили алые разводы, стекая узорами к плинтусу. Женщина пыталась отползти, ревя похлеще мотора бензопилы, но Хидан, занеся орудие смерти над головой, сокрушил очередным ударом по ногам. Кровь хлынула на полиэтиленовую ткань дождевика Хидана, на его лицо и пепельные волосы. Волнующий экстаз наполнил убийцу адреналином, вновь окунув его по макушку в алое озеро, в котором он захлебывался от упоения. С диким огнем Бога преисподней он продолжал резать жертву на части, что тонули в собственной крови, пропитавшей пол. Безжизненные потухшие глаза на отрезанной прокатившейся голове смотрели на Какудзу в дверях, чьей дождевик полностью пропитался кровью. Безучастным свидетелем он наблюдал за безумным танцем смерти, сопровождающимся ревом бензопилы и надломленным раскатистым хохотом. Комната превратилась в алтарь подношения, на котором убийца, погрязнув в священной крови, читал молитву своему лжебогу, пытаясь поглотить каждую частичку жизни. Когда Хидан вернулся из своего феерического забвения, он стоял коленями в крови, что омывала все его тело. Фрагменты тела лежали вокруг подобно обломкам чужой разбитой жизни. Его глаза от переполненной вспышки удовлетворения закатились назад, и он издал хриплый не то стон, не то вздох. В комнату вошли три фигуры, что отсутствовали все это время на кровавом шоу. — Ну что, господа, подсудимая познала плоды правосудия? Бог ты мой! — Мастер оглядел «плоды правосудия». — Я как будто попал внутрь хоррор-фильма. Хидан, продолжая читать молитву, чертил из зачерпнутой крови треугольник внутри круга на стене. — Хидан, — прорычал Какудзу. — Не следи. Ты хоть понимаешь, что оставляешь подпись гребанной секты, которую повязали два года назад? Ты сам себя сдаешь. — Ой, да завались, — раздраженно сплюнул Дзимпачи, закончив свою молитву. — Я не единственный сбежавший адепт. К тому же, вон, может, это сама семейка его и начертила, — пожал плечами убийца столь буднично, словно ничего и не произошло. Какудзу устало разочаровано закрыл лицо рукой, покачав голой. Фигуры вестников несчастья города Токио покинули квартиру, превратившуюся преисподнюю, дверь которой проскрипела, подобно отчаянному крику принесенной в жертву души. Его благословил сам Ёкай, чтобы нести отражение хаоса мира, что пытался скрыть свои пороки, воплотившиеся в его сердце, погрязшем в крови жертв, принесенных во славу одному ему известному Богу.