Разность восприятия

Иногда Джеймсу кажется, будто он Чудовище из легендарной сказки. В истории с печальным концом, потому что чертовым прекрасным принцем ему уже точно не стать. Особенно рядом с Капитаном – со Стивом – ведь… ну что тот может видеть, когда смотрит на него этим своим открытым и честным взглядом? Искореженное тело, которое поместили в кресло, наживую отодрали разум, пересобрали, пересоздали, заполнили агонией и заставили снова двигаться. Двигаться и выполнять приказы. Что может видеть Стив? Переломанный механизм, насмешку и издевку, покалеченное изображение его погибшего лучшего друга. Карикатуру военных времен. Без воспоминаний о прошлом, не имеющую представления, как и куда двигаться дальше. Джеймс знает, что Стиву физически тяжело на него смотреть – из-за знакомой мимики этого несчастного Баки Барнса, будь он неладен! Наклон головы, интонации голоса, мускульная память, от которой не избавишься. Только это все – неприятно, отталкивающе, как отражение в кривом зеркале. Ненастоящее. Похоже, но не то. Джеймс пытается не думать об этом. Больше времени проводить на миссиях ЩИТа, хоть что-то исправлять, налаживать в меру своих возможностей. Делать что-то во благо. В горячих точках – азарт, борьба, запах гари и копоти, возможность отвлечься на какое-то время. В повседневной жизни сложнее. Оставаться наедине с самим собой, с мыслями, с переломанным телом. Джеймс стесняется его – уродливых шрамов, покрывающих спину, рубцов на плече, металлической руки – тяжелой, слишком тяжелой для нормального человека – железом врезающейся в линию плеча, срастающейся с искореженной плотью, почему-то слушающейся приказов, которые посылает мозг. Он скрывает тело под слоями одежды, руки затягивает в перчатки, вечно нестриженные волосы убирает под кепку, откуда они все равно выбиваются и лезут в глаза, лицо прячет в тени капюшона. И от Стива он тоже скрывается. У них разные миссии и разная повседневность. Стив скорее всего до конца не понимает, почему. Джеймс и сам, наверное, до конца не понимает. Но может объяснить. Потому что у него опасные поведенческие установки, и находиться с ним – опасно. Потому что Стиву рядом с ним попросту тяжело. Потому что Джеймс не сможет вести себя, как он ожидает, не отзовется на набившее оскомину «Баки», не пошутит, когда подвернется возможность, и ни черта не вспомнит. Он избегает Стива. Уходит от разговоров, не принимает приглашений провести время вместе и – упаси Боже! – к Стиву переселиться. Проблема только в том, что от проклятущего Роджерса очень трудно отделаться. Он лезет и достает, как будто бы не понимает (или не хочет понимать), чем это все для них обоих чревато. А Джеймсу ужасно хочется к Стиву. Ведь по-другому просто не может быть. Потому что где-то на грани подсознания старые, давно истершиеся воспоминания призрака человека, погибшего десятилетия назад, талдычат ему, как хорошо быть рядом со Стивом. Что вовсе не обязательно что-то говорить, чтобы он понял. Что он может притупить кошмары, в которых Джеймс видит кресло, где его калечили, и людей, пытавших его и раз за разом не позволявших умереть. Что у него теплые и чуткие руки, которые даже холод металла отогреют. *** Все летит к чертям, когда он ввязывается в очередную миссию. Проходит она отвратительно, хотя все должно быть намного проще. Их отряд в невыгодной позиции, отбиваются с трудом, подкрепление еще далеко. Неполная информация или дезинформация, разбираться придется после – уже когда доберутся до базы, сейчас главное – вывести гражданских и попытаться уберечь свои шкуры. Джеймс понимает, что лезет на рожон и что делает это совершенно напрасно. Его вылазка просто не может закончиться хорошо, в чем он вскорости и убеждается – раздается выстрел, острая боль прожигает правый бок, и он шипит от злости, прижимая рану рукой, пытаясь остановить кровь. Где-то на периферии сознания гремят взрывы. Через некоторое время ситуация стабилизируется, к ним присоединяется второй отряд. Все заканчивается быстро, и Джеймс прекрасно знает алгоритм последующих действий – сесть на вертушку, показаться медикам, дождаться оказания помощи. Боль пульсирует, волнами распространяясь по телу, резонируя острыми уколами в голове. С каждой минутой окружающий мир все явственнее заливает странное, неприятное марево, реальность становится ненатуральной, расплывчатой, какой-то гротескной. Джеймс замирает на месте, роняет бесполезное оружие, хватается руками за раскалывающуюся голову. Нужно найти медиков. Накатывает приступ паники. Только не здесь. Только не сейчас! Предательское тело не слушается, перед глазами все плывет, мысли сбиваются, подстраиваются под какой-то новый алгоритм. Нужно попросить о помощи, потому что он ранен. Ранение серьезное. Он должен найти укрытие – безопасную точку и ждать дальнейших инструкций. Его тело наконец-то приходит в движение, кто-то окликает его, но он не обращает внимания. Ранение активировало триггер. Если сейчас кто-нибудь попытается его остановить, это закончится катастрофой. Найти безопасную точку и ждать дальнейших инструкций. Джеймс лишь частично осознает, как добирается до места – пешком, затем угоняет чей-то транспорт, бросает его, снова передвигается пешком. Триггер неумолимо заставляет выполнять команду. Марево вокруг него все никак не желает рассеяться, голова раскалывается, и ранение… ранение – паршивое, причиняет неудобство, не затягивается даже с его способностью к восстановлению. Слишком большая кровопотеря. Опасная. Он долго стучит в дверь (или ему только так кажется), просит о помощи. Боль в голове становится нестерпимой, он слишком силится справиться с забитой прямо в мозг командой и в конце концов не выдерживает – проваливается в пустоту. *** От пробуждения он ожидает практически чего угодно. На какую базу его занесло? Могли ли его связать и обездвижить? Окончательно приходит в себя он посреди большой мягкой кровати, быстро оценивает обстановку и не может решить – радоваться ему или выть от досады. Неужели его воспаленное сознание в порыве безумия не смогло выдумать более удачное безопасное место, чем квартира Стива? Или как он вообще тут оказался? Образы размытые, нечеткие… ему кажется, что он помнит, как Стив распахивает перед ним дверь, помнит тревогу на его лице, помнит, как просит помочь ему. Воздух вокруг него горит. Самому Стиву здравого смысла, судя по всему, хватило аж на то, чтобы забрать у него нож. Скорее всего не в целях самозащиты, а из опасения, что Джеймс порежется, пока лежит без сознания. Стив читает, сидя у окна. Одного взгляда на него хватает, чтобы почувствовать, как сердце пропускает удар, и усомниться в самом существовании триггеров. Что если ему так нестерпимо хочется видеть Стива, что триггер он просто-напросто выдумал? И теперь этим пытается оправдаться. От Стива веет чем-то таким родным и успокаивающим, что сложный разговор, которой им явно предстоит, и которого Джеймс в глубине души очень боится, вдруг уже не кажется совершенно непреодолимым. – Стив, – голос противно хрипит, но он тут же вскидывается и смотрит на Джеймса. – Двигайся поменьше, – говорит тихо, – рана твоя мне не нравится. Джеймс вздыхает про себя. Сумеречная комната превращает лицо Стива в непостижимую головоломку – игру тени и света, ничего толком не поймешь. А он в этом освещении читать пытается – глаза бы не попортил… Какая чушь. Голос ровный, но напряженный. А вглядываться в его глаза Джеймс опасается – вдруг в них мелькнут осколки человека, которого Стив потерял уже очень давно. Стив подходит к нему, аккуратно стягивает с него одеяло и задирает футболку – быстро и ничего больше не говоря, как будто делает что-то очень обыденное. Ловкими пальцами бесстыже елозит по животу, что-то там проверяет. Ранение аккуратно и заботливо перевязано, этого вполне хватит для полного выздоровления, он должен знать об этом не хуже самого Джеймса. И очень не хочется, чтобы он смотрел на все это, пусть даже и в неверном сумеречном освещении, чтобы видел искалеченное тело, кончиками пальцев касался отвратительных шрамов. Джеймс не выдерживает и перехватывает его руку, практически сразу же жалея об этом. Стив отвечает на движение, слегка сжимает его кисть и наверняка чувствует рубцы на ладони и сбитые костяшки. Сбитые так сильно, что все еще можно ощутить, так сильно, что лишь сам Джеймс и мог до такой степени себя покалечить. Чертовы кошмары. Он быстро отдергивает руку, прикрывает глаза и пытается об этом не думать. Можно на пару мгновений притвориться, что все хорошо. Он дома у Стива, лежит в его кровати, видимо, в его же одежде, а Стив осматривает перевязку, которую сам же и сделал. Слишком хорошо. Можно даже для проформы немного поныть, что пальцы у него холодные, а повязка давит. Но он, конечно, не будет этого делать – слишком несущественно. И вдруг он начнет говорить и не сможет продолжить? Они же давно чужие друг другу люди – что им обсуждать? Если бы было что, Стив бы уже сам заговорил. Не этим сухим официально-напряженным тоном, а как-то более… по-человечески. – Ладно, все в порядке, – он поправляет футболку и наконец оставляет Джеймса в покое. Его интонации не вяжутся со всем, что он делает – забота в движениях идет наперекор настороженности в голосе. Джеймс всматривается в такие знакомые и незнакомые черты. Близость Стива пробуждает в нем что-то совсем теплое, совсем хорошее, древнее и слишком позабытое. – Может, тебе пока принести что-нибудь? Пить хочешь? Очень тянет улыбнуться и попросить что-нибудь нелепое. Например, горячий шоколад. Чтобы Стив тоже улыбнулся. И еще немножко о нем позаботился. Пока дело у них не дошло до сложного разговора. – Можно… чай? Стив кивает и как будто едва-уловимо приподнимает бровь. Неправильный ответ? Он должен был выбрать что-то другое? Стив уходит куда-то и возвращается через пару минут – протягивает кружку. У чая вкус пыли. Джеймсу постоянно кажется, что любая пища и любые напитки – на вкус как пыль. Наверное, даже вкусовые ощущения у него сбиты к чертям. Странно было надеяться, что Стив может это как-то изменить. Рана все еще неприятно пульсирует, посылает по ненавистному телу багровые волны боли. Все-таки он дико устал от погонь, перестрелок и неопределенности. – Меня же будут искать. – С нашими я уже связался и сказал, что ты у меня. Так что дергать не будут. «Ага, конечно. Просто так на ночь остался». Почему-то снова начинает болеть голова, веки тяжелеют, и вскоре Джеймс проваливается в сон без сновидений. *** Просыпается он в свежем золотом сиянии утра, отдохнувший и выспавшийся – уже очень давно позабытое ощущение. Открывает глаза и тут же понимает, что Стива нет в комнате, чувствует это на каком-то подсознательном уровне. Дверь закрыта неплотно и с другой стороны явственно раздаются какие-то звуки. Джеймс аккуратно выскальзывает из кровати и быстро осматривает себя. Он все в тех же мягких спортивных штанах и яркой футболке. Слишком непривычной да еще и с идиотским рисунком. И решение Стива переодеть его в домашнюю одежду – просто апофеоз нелепости. Будто ему хочется, чтобы Джеймс выглядел поуютнее. Но ему самому неуютно. Темные круги под глазами можно хотя бы немного скрыть за волосами, но что делать с синяками, с ссадинами на костяшках? С металлической рукой, издевательски торчащей из-под мягких складок футболки? Он тихо вздыхает. Ему кажется, что в комнате витает запах корицы, меда и чего-то сдобного, как будто кто-то готовит печенье, и этот запах наполняет воздух сладостью и теплотой. Он проскальзывает к приоткрытой двери. Голова ясная, соображать гораздо проще, чем накануне. И говорить легче. Вот только нужно ли? Слова помогут или только все усугубят? Он застывает у двери и прислушивается. Скорее всего – кухня, и Стив там. Ему не стоило сюда приходить. С самого начала нужно было сделать все, чтобы не ставить их обоих в такое дурацкое и сложное положение. Но он уже здесь и просто никак не может заставить себя уйти. Физически не может. Потому что нестерпимо хочется другого. Хочется сидеть, прижимаясь к Стиву, хочется, чтобы он укутывал его плечи одеялом, даря тепло и ощущение защищенности. Хотя в этом нет никакого смысла, Стив ведь рядом, а значит Джеймс и так в безопасности. Решение созревает быстро. В конце концов – ну, это же Стив. Что самое плохое может произойти? Он распахивает дверь, в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и обнимает его со спины. На краткое мгновение головоломка, которую представляет из себя окружающий мир, наконец-то собирается воедино. Все части становятся правильно, оказываются на своих местах. Он практически погружается в это чувство, растворяется в нем, как будто его только за тем и создали, чтобы стоять вот так и просто обнимать Стива. Его память может быть похожа на решето, но он точно-точно знает успокаивающий ритм его сердцебиения, и кожа его пахнет так знакомо-знакомо. И руки его – живая и бионическая – ощущают это прикосновение как будто по-разному, отправляют в мозг противоречивые сигналы. Гармония длится еще мгновение, а затем Джеймс понимает, что все-таки ошибся. Инстинкты подвели. Стив берет его руки, расцепляет объятие – мягко, но настойчиво – и поворачивается к нему лицом. Смотрит в глаза – очень пристально и внимательно, руки почему-то не отпускает. Сердце обрывается и ухает куда-то вниз. Ну и дурак же он все-таки. А потом Стив вдруг заводит его руки себе за шею и сам обнимает его – крепко, так что вдруг становится трудно дышать. Джеймс чувствует, что слегка дрожит, но Стив прижимает его к себе, гладит по спине, успокаивая, его губы оказываются у виска, шепчут тихо-тихо: – Ну, у тебя же рана в пол-ладони. Зачем вскочил? Джеймс закусывает губу. – Ерунда это… – он не успевает договорить, Стив вдруг наклоняется, подхватывает его где-то под коленями и поднимает на руки, прижимая к себе. – Ты что делаешь? Совсем с ума сошел? – Нет, говорил же, не хочу, чтобы ты ее тревожил. Джеймс зарывается ему в шею и тихо смеется. Он должен это все прекратить, как можно быстрее, пока еще не поздно. Но он не в силах. Он обнимает Стива, прижимается к нему, вдыхая аромат шампуня, которым пахнут его волосы, позволяет отнести себя в комнату и аккуратно уложить на узкий диван. – Стив, ну я же вообще-то не фарфоровый. Он только качает головой, снова задирает на нем футболку, чтобы осмотреть чертово ранение, и руки Джеймса инстинктивно дергаются, пытаясь ему помешать. Паскудство какое. Он не должен позволять Стиву делать все это – окружать теплом, одевать в свои вещи – и уж тем более! – таскать на руках. Это плохо закончится. Для них обоих. От Стива его движение, конечно же, не ускользает, он тут же убирает руку. Только затем, чтобы в следующую секунду начать заправлять ему за ухо упавшую на лицо прядь волос. Его стремление прикасаться просто обескураживает. – Знаешь, я так испугался, когда тебя вчера увидел. И очень обрадовался. Можешь считать меня эгоистом, но это правда. – Я не хотел приходить, – Джеймс тут же жалеет о сказанном, потому что Стив практически ощутимо вздрагивает. Как от оплеухи. А вот Джеймс вовсе не уверен, что это правда. – Я так и понял. Ты так смотрел… – он касается его металлической руки, переплетает их пальцы и тихо вздыхает. Нестерпимо хочется отдернуть руку. – Я просто пытаюсь помочь. Баки, ты можешь остаться со мной, хотя бы пока не поправишься? Джеймс молчит, понятия не имея, что ему ответить. «Могу. Не могу. Не могу, но очень-очень хочу. Опять ты со своим Баки». – Ладно, на завтрак ты точно можешь остаться. У Джеймса урчит в животе, он чувствует, как слегка краснеет, улыбается и кивает. Только сейчас он понимает, насколько голоден и что с трудом может вспомнить, когда вообще ел в последний раз. Стив улыбается в ответ и милостиво позволяет ему самостоятельно дойти до кухни и даже усесться за стол, пока сам разогревает уже остывшие блинчики. Достает печенье из духовки. Пододвигает тарелку, сует в руки горячий шоколад, предлагает Нутеллу, суетится, начинает говорить «Ты же любишь…» и тут же прерывается, как будто о чем-то вспомнив. Садится близко-близко, практически вплотную, задевает ногой ногу Джеймса и не убирает ее все оставшееся время, пока они завтракают. Джеймсу неловко, некуда спрятать руки, не избавиться от мысли, что на фоне Стива он смотрится бледной тенью, жертвой насилия, человеком, не сумевшим собрать себя воедино. Но близость Стива успокаивает, теплота в голосе убаюкивает, и даже осторожные прикосновения уже не так выбивают из колеи. После завтрака Стив отводит Джеймса обратно в гостиную, уговаривает лечь, притаскивает плед, укрывает и садится на край дивана, собственнически запускает руку в его волосы и начинает их перебирать. Делает все возможное, чтобы усыпить его бдительность. Либо подкупить. Но от сложного разговора это их все равно не спасет. – Зачем ты все время так делаешь? – тихо спрашивает Джеймс. Рука Стива, перебирающая его жесткие, спутанные волосы нервирует и успокаивает одновременно. – Что делаю? – Дотрагиваешься. Стив смотрит на него как-то странно. Как будто ответ на этот вопрос настолько очевиден, что его и задавать-то смысла не было. – Мне… очень трудно удержаться, – наконец отвечает он. – Я чувствую в тебе такую хрупкость и одновременно такую потрясающую силу… это сложно объяснить. – Слушай, Стив, – Джеймс тихо вздыхает, заставляя себя продолжить говорить, коварный Капитан как будто действительно сделал все, чтобы ему было трудно подбирать аргументы. – Ты ведь понимаешь, что я – не он, и им никогда не стану? И как раньше уже ничего не будет. И я не могу делать все, как он … правильно. Тебе же неприятно быть рядом со мной. Сам же понимаешь, почему. А дотрагиваться – вообще омерзительно, потому что… все эти шрамы, протез… и все остальное… Стив убирает руку и молчит некоторое время. Он смотрит на Джеймса с таким удивлением и замешательством, как будто тот только что выдал ему речь на китайском и отрастил вторую голову. Как гребаная Гидра. – Бак… Джеймс, я… Ну, что тебе сказать, чтобы ты меня наконец услышал? – Он на мгновение задумывается. – Что для меня нет никакой разницы между тобой и… тобой же, и никогда не будет? Что у меня нет никого дороже тебя? И я уважаю твои решения и твой выбор, и, если ты решаешь не находиться рядом со мной, я готов принять это, но это очень сильно задевает? Что тебе вообще не обязательно что-то делать, только иногда позволять мне быть рядом? Или делать… да что захочешь, только вместе со мной? Джеймс слушает его и чувствует, как где-то в груди разливается что-то очень светлое и доброе, а подсознание на мгновение обретает черты Баки проклятого Барнса и практически кричит ему «Ну, я же говорил!». Стив по-своему истолковывает его молчание, видимо решает, что высказался недостаточно убедительно и продолжает: – И откуда вообще идиотская мысль, что мне омерзительно к тебе прикасаться? Как тебе такое в голову пришло? Джеймс отстраняется и внимательно смотрит на Стива. Его глаза скрывают длинные неопрятные пряди. А голубые глаза Стива – такие сияющие и лучатся таким негодованием, что в них можно просто раствориться и исчезнуть. Ну, что за невозможный человек! – А разве это не так? – Знаешь, я мог бы постоянно сидеть рядом и обнимать тебя. Успокаивать, спорить... Когда ты пришел вчера сюда, раненый… Я был так зол! Места себе не находил. Я пойму, если ты не сможешь доверять мне. Черт побери, у тебя есть причины вообще не доверять больше никогда и никому! Но ты же можешь хотя бы дать мне шанс быть рядом? Он прерывается на мгновение и делает глубокий вдох. – И как тебе это так сказать… – Стив почему-то резко краснеет и на этот раз смотрит куда-то в сторону, – ты кажешься мне настолько привлекательным, что я всего лишь услышал, как ты стонешь во сне, и сразу же… – видимо, желая доказать правдивость своих слов, Стив наклоняется к Джеймсу, и тот чувствует его губы на своих. Требовательные, но в то же время податливые, жаркие и очень нежные. Это ощущение оглушает, наполняет окружающий мир сладостью и полностью дезориентирует, вновь даря способность чувствовать вкус. – Ну? Что скажешь? – произносит Стив, когда они прерываются. – Скажу, что… наверное, все-таки могу остаться у тебя. И еще спасибо. – За что? – За то, что умеешь выслушать и разубедить. Стив улыбается – очень светло и заразительно. Джеймс чувствует себя странно. Хочется поплотнее закутаться в плед, снова прикрыть искалеченное тело, но рядом со Стивом от этого не будет никакого толку. Он смотрит этим своим теплым взглядом, под которым Джеймсу кажется, что он просто-напросто обнажен. А Стив тянется к нему, стаскивает плед. – Да мне наверняка еще сто раз придется тебя в чем-то разубеждать, – шепчет прямо в губы, а потом слегка отстраняется, чтобы снова заняться несчастной футболкой. Стягивает ее с Джеймса с аккуратностью ювелира, смотрит пару мгновений, а затем проводит рукой по рубцам в том месте, где плоть плеча соединяется с металлом – очень нежно и осторожно. Берет Джеймса за руку, переплетает их пальцы и слегка сжимает, а потом приближает к губам. Целует покрытые синяками костяшки и переключается на металлическую руку, мягко пробегается по ее пластинкам, подушечками пальцев изучает изгибы, щели, упругость металла, нежно сжимает и гладит ладонь. А потом вдруг приближает к губам указательный палец, целует, несильно прикусывает и начинает посасывать. Джеймс чувствует, как горит кожа от всех этих манипуляций, а Стив губами захватывает уже следующий палец и снова жарко целует. – Мне всегда хотелось спросить про твою руку, – он слегка отстраняется и смотрит прямо на Джеймса, – ты же чувствуешь, когда с ней… – Да! – выдыхает Джеймс, и Стив наклоняется поцеловать шрам на его ключице. – Веришь, что нужен мне? – снова шепчет в самые губы и улыбается. – Веришь, что нужнее воздуха? – Да! – снова выдыхает Джеймс и смотрит в глаза Стива. Он не знает, что Стив видит этими небесно-голубыми глазами. Может быть, у него там какое-то кривое зеркало, которое все искажает и показывает под странным углом. Но сам он видит в этих глазах любовь, а это важнее всего.