Подворотня

Их путь проходил через ухищренно запутанный переулок. Постоянно мелькали лазы, цокольные этажи и потайные ходы, длинная узкая дорога вела зигзагами почти с целый квартал, параллельно главному шумно гудящему наземному шоссе. Крикливая бедность домов внутренних улиц с обеих сторон, не радовала глаз, грязные облупившиеся стены были слепыми — без окон или балконов, с редкими дверьми запасных выходов из шумных публичных заведений. То тут, то там стояли проржавевшие, в потеках, заваленные черными пластиковыми пакетами, мусорные баки. Монотонно гудели многочисленные выводы кондиционеров и вентиляций, время от времени путь застилало белесым теплым паром, выбивающимся из канализационных люков. Стояла промозглая холодная ночь. Скупые уличные фонари тускло освещали золотисто-оранжевым мерцающим светом, о них тщетно бились крупные пушистые мотыли и ночные бабочки. Уставший после трехдневной вылазки Киллуа сонно брел за Гоном в их временное тайное убежище, бездумно смотрел себе под ноги и часто зевал. — Знаешь, — Гон поравнялся с ним и неожиданно остановил его теплым прикосновением за руку. — Я тут придумал желание, которое ты мне давно проспорил. — М? — Киллуа было трудно застать врасплох, но Гону, кажется, снова удалось. Сонливость как рукой сняло неясное предчувствие. — Я хочу поцеловать тебя. — Гон улыбнулся удивленному, тут же покрасневшему, встрепенувшемуся Киллуа, и сделал параллельный шаг навстречу, заступая ему дорогу, когда тот попробовал медленно, неуверенно отступить. — Ты должно быть шутишь… — Киллуа упрямо сжал губы и нахмурился, — Это не смешно, Гон. — Это долг чести, — ловко парировал Гон наступая, а Киллуа приоткрыл рот собираясь ответить нечто пылкое, гневное, но вдруг замер словно его парализовало, встретившись с горящим решительностью, взглядом Гона, и только его глаза влажно и настороженно блестели из-под челки, словно он не верил, считал, что Гон так глупо прикалывается. Но Гон был настроен серьезнее некуда и не собирался отступать, он просто воспользовался моментом пока Киллуа озадаченно медлил, и выдвинул вперед ногу, тепло коснувшись бедром бедра Киллуа. Больше они не произнесли ни слова, каждый ощущал лишь взбудораженные частые удары своего сердца. Киллуа вздрогнул — теплая ладонь коснулась его ладони, он настороженно затаился, дыхание затихло, но уже через несколько мгновений оно стало прерывистым и быстрым. Он снова вздрогнул всем телом, когда Гон крепко обнял руками его талию, невысказанные вопросы и слова смутного протеста утонули в желанном поцелуе, глубоком и страстном. Киллуа сразу понравилось: Гон был отменно вкусным, безумно напористым, не очень нежным, не очень грубым. Он весь отдавался действию, целовал самозабвенно, жарко, не нагло забирая или пользуясь, а щедро делясь и давая. Его властный упругий язык, оглаживал рот изнутри, целиком заполнив пространство, он двигался легко и плавно, каждое движение рождало томное болезненное удовольствие, мгновенно распаляющее, зажигающее тело. Гон держал крепко, но уже не бережно за талию или плечи, а грубо дернул за бедра на себя, плотно прижав, до боли сжал ладонями ягодицы, заставив глухо выдохнуть, почти что застонать. Легкая боль терялась, почти совершенно не ощущалась, даже близко не стояла наравне с накрывшим возбуждением, рождаемым своей жаждой, чужим жаром и странной болезненной лихорадкой, так внезапно охватившей сразу обоих. А может быть, несильная боль лишь подсластила момент, обострив все чувства до предела. Киллуа обхватил дрожащими руками плечи Гона, сам вцепился изо всех сил, случайно царапая, делая немного больно, охватившее его желание прижаться ближе стало безотчетным, он больше не владел собой. Киллуа подстроился под стремительный ритм, задаваемый Гоном, а потом забывшись, невольно перехватил инициативу. Гон охотно впустил его язык к себе в рот и сразу начал посасывать его: жадно, стараясь втянуть поглубже. Гон резко развернул Киллуа, вжимая в округлый фонарный столб. Поцелуй перестал быть глубоким, теперь они просто интимно соприкасались губами и кончиками языков, влажно поигрывали ими, облизывали губы друг друга. Они оба теряли дыхание, оно застревало в горле так надолго, что от недостатка кислорода кружило голову. В висках часто, глухо стучало, адреналин разносился по телам со стабильным потоком крови, заставляя ее ускоряться и ускоряться, и если бы кровь в их венах могла, она бы вскипела, бурля, сжигая изнутри сосуды и вены. Гон совсем забылся, уже нисколько не удивляясь настолько откровенному и готовому отклику чужого тела. Все-таки, это же Киллуа, восхитительный и незаменимый, его лучший друг, жарко ласкал его язык. Это Киллуа, его любимый друг, ослабевшими руками полуобнимал за плечи и глухо стонал ему в рот, издавал такие волнующие звуки, от которых сладко ломило и пульсировало внизу живота. Это было почти ирреальным, очень похожим на разнузданный мокрый сон. Это слишком сильно будило в Гоне жажду обладания другим человеком, обладания Киллуа. По-взрослому, так, как это делают между собой не лучшие друзья, а увлеченные пылким романом, любовники. Кажется, первым до этого дошел все-таки Киллуа, хотя почти одновременно с ним напрягся и Гон, стараясь взять себя в руки. Киллуа чуть отстранился, поспешно разжимая пальцы на чужих плечах, а Гон попытался сфокусировать поплывший взгляд на лице напротив, смотрел так внимательно, словно пытался уловить в нем хоть одну эмоцию, помимо естественного желания. Почему-то сейчас это было очень важным. Почему-то для Гона было необычайно значимо, чтобы Киллуа четко понимал, с кем он проделывает подобные интимные вещи. Что впервые поцеловался он именно с Гоном, вот так вот, оглушающе внезапно, без какой-либо романтики, в месте совершенно для этого не подходящем. Лишь потому поцеловался, что Гон не мог больше без этого поцелуя: слишком давно хотел, терзался, провоцируемый навязчивыми мыслями. А хотели, похоже — они оба. Но по сбитому дыханию и крепко зажмуренным глазам было трудно угадать, что у друга на уме, тем более, если ты в этом не силен. Тем более, что Киллуа огорченно нахмурил брови и инстинктивно потянулся губами вперед, пытаясь вновь соприкоснуться с утраченным источником желанного удовольствия. Гон резко встряхнул его, побуждая прийти в себя. Потемневшие от страсти, темно-синие глаза недоуменно распахнулись, и Гон тихо восхищенно выдохнул, даже не пытаясь отвести горящего взгляда. С губ Киллуа сорвался полу-вздох — полу-всхлип, припухшие от поцелуев губы призывно приоткрылись, он быстро облизнулся и так же быстро перевел взгляд в сторону. Гону было невдомек, что это он смутил Киллуа потому, что его взгляд теперь напоминал взгляд голодного зверя, зрачки сузились до точки и дрожали. Гон решил перестать себя ограничивать и сам потянулся к чужому теплому телу, оглаживая скользнул руками по Киллуа — от живота к груди, с нажимом гладя, нащупывая соски, обвел их большими пальцами под тонкой майкой, будто желая убедиться, что они напряжены, поспешно потер сразу оба сквозь ткань, сжимая, теребя выпуклости пальцами, пока Киллуа сам не придвинулся чересчур близко, прижался и поерзал, бесстыдно потираясь пахом о пах Гона. Гон тут же вжался в него, вынуждая немного раздвинуть ноги, сам потерся о него всем телом, подразнил и снова отодвинулся. Руками он быстро изучил оголившийся от майки низ живота Киллуа, пощекотал пальцами лобок, а потом правой крепко зафиксировал чужое бедро, прижав его к бетонному уплотнителю — на случай, если бы Киллуа вздумал попробовать пойти на попятную, второй ладонью Гон погладил Киллуа между ног, помассировал через мягкую ткань спортивных шорт, выступающую окрепшую эрекцию. Пальцами он жестко нащупал конец, потеребил чувствительную округлую головку, глубже — легонько надавил на яички, совсем немного, но вполне достаточно, чтобы восприимчивый к ласке Киллуа начал елозить головой по столбу, кусая губы и встрепывая волосы. В пустой, длинной подворотне акустика была просто великолепной, все звуки их возни разносились далеко, рождая игривое эхо, становились в несколько раз громче, чем они были на самом деле. Гону ошибочно казалось, что стоны оглушают, будто усилены в десятки раз. Они вызывали волнение в районе сердца и жар в районе паха, заставляя пульс учащаться, а ладони чесаться от жажды прикосновений, обостряли желание до невыносимого. Гон прокусил губу до крови, пытаясь удержать над собой подобие контроля и не переступить черту. Хотелось повалить Киллуа на обитый асфальт, зажать его, такого податливого, разнеженного и доступного, немедленно овладеть им, стать так близко друг к другу, как не становился ни с кем. Гон нутром чувствовал, что Киллуа позволит ему все. Но поступить так нельзя. Никто и никогда не возбуждал Гона так, как сейчас Киллуа: до боли и слабости, до темных мерцающих кругов перед глазами. Его лихорадило, он почти готов был кончить от одних только звуков, издаваемых Киллуа. Тот отзывчиво выгнулся у Гона в руках, застонал слаще, с хриплым придыханием, с оттяжкой. Гон развел его ноги еще шире, два пальца скользнули по промежности, массируя и надавливая все более нетерпеливо и настойчиво, насколько позволяли широкие шорты, жестко растирая всей ладонью его член и яички. Киллуа почти упал на него, но не отстранился, все сильнее приседая на ласкающую его руку. Его дыхание обжигало кожу. Гон попытался поймать его — снова прихватил губы Киллуа своими, а потом ощутил под пальцами судорогу мышц. Киллуа потяжелел так сильно, словно ему за секунду сломали обе ноги. Подхватывая его на руки, Гон с изумлением понял, что, кажется, тоже кончает. Он дернулся несколько раз, стараясь прикоснуться пахом к ягодицам Киллуа, к его боку. Несколько минут он стоял, замерев и зажмурившись. И, кажется, улыбался. Поглощенный удовольствием, и все еще нестабильной работой сердца, Гон пропустил момент, когда Киллуа начал приходить в себя и дышать ровнее. Зато уловил тот, в который Киллуа окончательно стряхнул с себя очарование момента и ощутимо дернулся в руках Гона, стыдясь с ним говорить. Каким бы плохим знатоком человеческого поведения Гон ни был, он отчетливо понял, что еще одно мгновение, и Киллуа начнет активно вырываться, может даже пустит в ход силу. Киллуа же только вцепился в него, снова остро впиваясь ногтями, словно Гон — сахар, тающий в чашке горячего чая, словно он — не настоящий, его болезненное бредовое видение. Кровь Гона медленно подкрашивала его пальцы, ее запах впитывался в кожу, скрывая с нее даже упоминание о крови других, что раньше была на этих руках. Гон встрепенулся, подхватил Киллуа легко, будто он ничего не весил, закинул себе на плечо и рванул вперед широким метровым шагом, не обращая внимания на его немного нервные возмущения за спиной. В мотеле они обязательно поговорят, объяснятся, примут освежающий душ и возможно там же продолжат более интимно изучать друг друга. После того, что уже случилось, Киллуа никогда не сможет отмазаться тем, что между ними только близкая дружба. Как не сможет и сам Гон. Торопясь все прояснить, Гон и не заметил, что подворотня на самом деле была не такой уж длинной.