Давай убежим

Холодный ветер проносился по улицам со скоростью летящей кометы, желая украсть с голов спешащих прохожих головные уборы, закружить их в дьявольском танце и унести прочь. Он трепал вывески магазинов, завывал в закоулках среди сырости и грязи после прошедшего дождя, где убегали от полицейских двое парней. Они спотыкались, чуть ли не падали и еле вписывались в повороты, проклиная узкие улицы Токио, которые были похожи на лабиринты для крыс. Впрочем, Иваизуми и Оикава мало чем отличались от безжалостно выкинутых в загон грызунов, стремящихся выбраться отсюда живыми и невредимыми. Хотя бы просто живыми. Оикава боялся оглянуться назад, боялся закрыть глаза, боялся посмотреть на что-то другое, кроме широкой спины Иваизуми, который крепко держал его за запястье и под страхом смерти бы не отпустил. Из-под ног во все стороны летели брызги от луж, в которые наступали грязные потрепанные кроссовки, за спинами раздавался топот нескольких пар ног. Они выбежали на широкую людную улицу и, едва полицейские достигли конца закоулка, те уже затерялись глубоко в толпе. Иваизуми был благодарен Токио за огромное количество народа, хоть тот периодически и действовал на истрепленные нервы. Он все еще сжимал запястье Оикавы, пока они стояли за стеной магазина с сувенирами и пытались отдышаться. Спасибо тренировкам на выносливость в клубе, которые не прошли даром. — Теряем хватку, Ива-чан, — поддельно улыбался Тоору, напряженно глядя по сторонам. — Иди к черту. Забегаловка встретила их тихой музыкой из старого радио и горьким запахом недавно сваренного кофе. Иваизуми и Оикава прошли в дальний угол, где были почти скрыты от посторонних взглядов — на них никто не смотрел, но осторожность затесалась глубоко под кожей среди сухожилий и мышц. Они, уставшие, плюхнулись на стулья, и Иваизуми скинул рюкзак на сидение рядом. К ним подошла миловидная официантка, приняла заказ и так же быстро удалилась, одарив кокетливой улыбкой. — Куда теперь, Ива-чан? — тихо спросил Тоору, вертя между средним и указательным пальцами зубочистку, которая решительно стремилась упасть на матовую поверхность стола. Отрешенный взгляд был устремлен на серую улицу, полную машин, людей и суеты. — Не знаю, — выдохнул Иваизуми, откидываясь на удобную спинку и прикрывая красные от недосыпа глаза. Как же, черт возьми, он устал. Не о такой жизни он мечтал в детстве. Такая жизнь ему даже в самых страшных кошмарах не снилась. По сравнению с ней любые кошмары были похожи на мармеладные сны. — Не хочу есть, — не просидев и минуты, он поднялся и схватил рюкзак, который давно надо было уже выбросить. — Подожду тебя на улице. — Ты опять? — на лбу Оикавы моментально залегла складка, когда он посмотрел на поднимающегося с места Хаджиме. — Ты же знаешь, как я это ненавижу, — он был похож на обиженного взрослого ребенка, которому в очередной раз шли наперекор. — Поэтому сиди здесь и ешь. Вечерняя прохлада вновь ударила Иваизуми в лицо, настырный ветер забрался под футболку, взметнул вверх полы расстегнутой темно-синей толстовки. Он завернул налево, где был темный узкий переулок, примеченный ранее, снял рюкзак с одного плеча и вытащил из кармана пачку сигарет. В начинающей заниматься темноте раздался щелчок зажигалки. Иваизуми предпочел бы оказаться в месте, что было бы подальше от шумной улицы с гудящими машинами, но выбора ему не предоставлялось. Ветер дул в шею, холодил руки, которые нуждались в обогреве в качестве теплой кружки чая. Выбирая между чаем и сигаретой, он всегда выбирал второе. Огонь клонился к пальцам, едва их не обжигая, и Хаджиме сделал глубокую затяжку. Иваизуми ненавидел страну. Ненавидел уебищные законы. Ненавидел Оикаву, который позволил в себя влюбиться, ненавидел себя, потому что полюбил, и ненавидел весь чертов мир, будь он, блять, проклят. Если бы ему предложили нажать на красную кнопку, которая бы уничтожила жизнь на земле, он бы нажал, не раздумывая, да и истерически бы хохотнул напоследок. Он затянулся, чувствуя, как дым обжег горло, и выдохнул, ощущая легкое головокружение. Иваизуми жалел, что так же просто не мог выдохнуть все чертовы тревоги, страхи, отравляющие похлеще пачки сигарет в день. «Курение убивает», — написано на белой пачке. «Тогда Никотиновому Богу давно пора привести приговор в исполнение», — подумал Хаджиме, смял и кинул ее, пустую, в стену. Оикава всякий раз выходил из себя, как только видел сигарету в смугловатых пальцах. Сжимал кулаки, стискивал зубы, чтобы не сорваться и не закатить истерику, что однажды перешла в драку, закончившуюся синяками на скулах обоих. Он не выносил запах сигарет. Он не мог смотреть на курящего Иваизуми. Он постоянно думал о том, что с каждой выкуренной сигаретой сокращается несколько минут жизни. Ему казалось, что таким способом Хаджиме хотел от него уйти. Сам Хаджиме думал, что Тоору неисправимый идиот, и прижимал к себе. Нервы начали сдавать еще два года назад. Какой-то парень, проходящий мимо спортивного зала волейбольного клуба, увидел, как они, потеряв осторожность, целовались, сжимая друг друга в крепких объятиях. Поднялся шум. Тревога. Паника. Бам. Директор что-то кричал про «опорочили честь школы», а Иваизуми смотрел на дрожащие губы Оикавы и едва сдерживался, чтобы не послать старого мудака нахер. Вызвали их родителей, которые со слезами на глазах и приличной пачкой последних сбережений в руках еле уговорили не привлекать полицию. Статья 206, гори она в аду. Ловить тяжелый обеспокоенный взгляд матери было выше сил Хаджиме. Оикава ночью написал: «Давай убежим», а Иваизуми ничего не ответил — думал, что все можно поправить, что это не конец и бла-бла-бла. В школу ходить стало пыткой — слухи разлетелись со скоростью двести км/час, сидеть дома было невыносимо, потому что со всех углов наползала давящая херня, облачённая в одеяние из ужаса, отчаяния и паники, а семья, которая тактично молчала о произошедшем, заставляла сердце заходиться в истеричном приступе. А Иваизуми хотелось орать о том, что он влюбился, как последний кретин, и «делайте со мной что хотите, потому что плевать, потому что задолбало, потому что просто пошло оно все в огненную гиену». Действительно кретин. «Мама, отец, простите». Через неделю они сбежали, прихватив необходимые вещи — Оикава уместил в рюкзак пятнадцатисантиметровую фигурку инопланетянина, которую подарил Хаджиме — и деньги, что были отложены на университет. Иваизуми до сих пор сомневался, что тогда думал головой. Тогда — это когда первым поцеловал смутившегося Оикаву на полу своей комнаты, куда теперь дорога ему была заказана. Потому что он и предположить не мог, что все будет настолько плохо. Сбережений хватило на то, чтобы снять на несколько месяцев однокомнатную квартиру в Киото и не умереть с голоду. Впрочем, деньги кончались так же быстро, как и проносился скоростной поезд. Им обоим пришлось срочно искать работу — продавец цветов и бармен в ночном клубе. Хаджиме больше переживал за Тоору, чем за свою аллергию на цветы, потому что оба понимали — не видать Оикаве карьеры в спорте. Подающий надежды волейболист? Эй, смешай еще один коктейль. — Ива-чан, хватит об этом думать, пожалуйста, — Оикава валялся на расстеленном футоне, просматривая недавно сделанные фотографии в баре, и то и дело зевал. Иваизуми лежал рядом, бесцельно пялясь в потолок. — Это твоя мечта, Оикава. Я не… — Это то, от чего я могу отказаться, если смогу быть с таким непрошибаемым дураком, как ты, — беззаботно ответил Тоору, будто уже несколько раз проигрывал этот диалог в голове. — Давай спать, если завтра не хочешь быть похож на панду, — Тоору сделал из большого и указательного пальцев кольца и поднес к глазам, весело улыбнувшись. Иваизуми знал, что в закладках браузера на телефоне Оикавы висят волейбольные новости. И все было бы ничего — их жизнь даже можно было бы назвать даже отчасти счастливой, — если бы не копы, что увязались следом, как ебаные ищейки. Будто изнасилований и самоубийств в стране было мало. Деньги хоть и смогли заткнуть рот директору, но были не в состоянии остановить разнесшиеся слухи. «А ты знал, что капитан волейбольного клуба спит со своим лучшим другом?» «Фу, блять, это мерзко.» «Я туда ни ногой, может, они там долбились.» «Где вы видели их в последний раз?» Ориентировки разослали по всем префектурам и, когда в магазин, где работал Иваизуми, пришло двое коренастых мужиков, тот дал деру, что было мочи. В тот же день они с Оикавой уехали из Киото, договорившись менять место каждые два месяца. Их находили меньше, чем за один. — Мы же не убили никого, не затеяли заговор против власти, Ива-чан! Почему они не могут оставить нас в покое?! Ну почему?! — у Оикавы сдавали нервы, тряслись руки, и катились из глаз слезы. Он топил рыдания на футболке Хаджиме, сжимал его плечи и мечтал о том, чтобы землю подорвали к хуям. Хаджиме только прижимал его к себе и был с ним солидарен. Они меняли города один за другим, изъездили южную половину Японии с надеждой найти место, где никому не будет до них дела, в котором никакая статья до них не доберется, но такого, видимо, не существовало на всем свете, пропади он, сука, пропадом. Иваизуми хотел все послать к чертовой матери не один раз, послать туда же и Оикаву. Он считал себя конченным идиотом, потому что не мог этого сделать. Его жизнь шла под откос. Жизнь Оикавы шла под откос. Он готов был умолять богов, чтобы те повернули время вспять на несколько лет, и тогда бы Иваизуми не позволил себе полюбить лучшего, блять, друга. Иваизуми готов был выть от отчаяния, потому что даже если бы боги исполнили его просьбу, он бы наступил на те же грабли. Как и Тоору, он в этом не сомневался. Ну какого хрена, а? Хаджиме, делая долгую затяжку, вспомнил встречу с бывшей одноклассницей, которую он и в школе особо недолюбливал, а после и вовсе желал, чтобы та больше никогда не попадалась ему на глаза. Тогда она зашла в злополучный цветочный магазин. — Это неправильно, Иваизуми, неправильно и аморально. Вы с Тоору друзья с детства, неужели вам не хватает этой дружбы? Это все глупости, глу-пос-ти или подростковое помешательство. Я уверена, что пройдет время, и ты сам будешь биться головой об стенку, думая о том, каким же был дураком. — С тебя восемьсот восемь йен. Когда она ушла, Хаджиме завалился на стул, запуская пятерню в волосы. «Неправильно, аморально, неправильно». «Да что ты, блять, понимаешь в правильности? Что ты вообще понимаешь? Да какая к черту правильность? Есть вещи, к которым понятие правильности и неправильности неприменимы.» — Если не перестанешь скуривать по пачке в день, прикончишь легкие и не сможешь бегать от блюстителей закона, — Оикава, так ничего и не поевший в кафе, встал в паре метров от Хаджиме и на стене кирпичного дома заметил фоторобот двух парней — одного с уставшими, полусонными глазами и безразличным лицом, второго с торчащими во все стороны волосами, будто их укладывали несколько часов — а под ними надпись крупными буквами: «Розыск, 206». Пару недель назад он сорвал свой портрет с качающегося забора. — И даже если я соблаговолю, не думаю, что смогу тебя далеко протащить на... — Давай свалим из Японии. — Что? — распахнул глаза Тоору, недоверчиво глядя на Хаджиме и надеясь, что это шутка. На самом деле он прекрасно знал, что тот был серьезен как никогда. Сердце тревожно забилось. — Глупый Ива-чан, неужели никотин отравил твой мозг? Ты же прекрасно знаешь, что нам нереально выбраться из Японии. Идти в аэропорт — все равно что добровольно подписать себе приговор. — Мы можем... попытаться. — Иваизуми знал, что Оикава прав, знал, что выбраться из страны невозможно, знал, что несет полнейшую чушь, и знал, что останься они здесь еще на несколько месяцев, их точно найдут, и тогда они уже не смогут сбежать, как сегодня, как последние несколько лет. Потому что, если каждую секунду думать о том, что в любой момент в маленькую квартиру на окраине Токио ворвутся блюстители закона, можно и головой поехать, а не только словить недосып. Оикава подошел ближе, коснулся его руки, в которой дотлевала сигарета, и переплел холодные пальцы. Окурок упал на асфальт и покатился к мусорному баку. На нос и плечи Иваизуми упали первые капли вновь начинающегося дождя. Ну и что это за погода в апреле, вашу мать? — Ладно, давай попытаемся, — неуверенно произнес Тоору, вдыхая ненавидимый запах дыма, которым пропахла толстовка Иваизуми. Которым пропах сам Иваизуми. — Я нашел человека, который может сделать поддельные паспорта. — Ива-чан, — осуждающе покачал головой, — это, между прочим, противозаконно. — Черт, а то, что мы с тобой почти три года скрываемся от полиции — это не противозаконно? Оикава неопределенно пожал плечами, и его губ коснулись горячие губы Хаджиме. — Мы же на у… — Тоору в страхе отпрянул, глядя по сторонам; прохожие скрылись под зонтами, стремясь быстрее добраться до дома, и не поднимали глаз. Он почувствовал жар чужого тела, от которого заалели холодные щеки, руку на голой шее, призывающую наклониться, и ощутил, как на его голову напялили один капюшон на двоих. По крышам забарабанил дождь, спугивая птиц, небо вновь потемнело, отчего казалось, что на Токио опустился поздний вечер, хотя стрелки часов едва шагнули за шесть. Со стены кирпичного дома слетел лист с фотороботом двух парней, под которыми было написано: «Розыск, 206», и ниже мелким почерком: «Если вы их узнали, немедленно сообщите в полицию.» Статья 206. Половая связь двух лиц одного пола — наказывается пожизненным сроком или смертной казнью.