это был мой танец

Когда Марко приходит сюда впервые, он не думает об этом месте, как о том, чем оно является на самом деле, он вообще не знает зачем он здесь. Это же, блять, чистилище — Стар сказала бы, что похоже на круговорот боли, Марко сам добавил бы, что по Данте находиться можно было только в одном кругу. Интересно, а Том выходит за пределы? — Вопрос, который чьего-то ответа не требует, Диаз не знает, что с Томом за четыре года стало, он хотел бы сказать, что и черты его лица плохо помнит, и что цвет глаз тогда не рассмотрел даже, он хотел бы сказать, что всё это правда, но вместо этого собственную память ненавидит и проклинает за то, что всё помнит до сих пор отчетливо. Когда Марко приходит сюда впервые, у Тома дрожат ладони, Марко прикасается к ним, сначала осторожно, он вспоминает уроки карате, хождение по углям, сочащиеся полупрозрачной жидкостью ожоги и бледно-розовую кожу, рваными тряпками отслаивающуюся от обожжённых участков, а потом с силой сжимает его горячие ладони. Пальцы Тома заклеены пластырем, он плавится на раскалившейся коже — запах жжёной резины вышибает из лёгких последний кислород, — Марко сильнее смыкает пальцы вокруг его запястья, Тома это не тревожит, он смотрит в слезящиеся глаза Диаза и не понимает, почему ему самому не противно от того, что все это действительно происходит. Вот же хуйня. У Тома запястья тонкие слишком, он сам по себе кажется тонким невероятно, таким аккуратным, словно все его тело — всего лишь контур, выведенный чёрным грифелем, и теперь он постепенно стирается и исчезает, его искусственно состаренная серая футболка уродливой половой тряпкой висит на угловатых плечах, делая его силуэт похожим на высохшее дерево, его тошнит. Он сгибается пополам и рукой вцепляется в собственное горло, ногтями сдирая бледную кожу, оставляет на ней едва заметные, словно выцветшие, розовые борозды, кажущиеся невероятно вычурными, потому что полопавшиеся капилляры малиновой дымкой почти в тон волосам демона и так привлекают слишком много внимания. Том извиняется за новые кеды Марко и едва заметные уже зажившие ожоги на кончиках его пальцев, и неловко сползает по стене на пол, спиной к ледяной поверхности прижимаясь — это вообще-то забавная антитеза, в аду не бывает холодно, — Марко думает, как правильнее спросить у него о том, какая это стадия, потому что в реальной медицине он разбирается куда хуже, чем в психологии, и сколько ему осталось, но Том улыбается, ощущая кончиками постепенно немеющих пальцев робкое дыхание ручного крольчонка, у него шерсть на ощупь бархатная, бледно-персиковая, Том любит такие цвета, Том вообще считает, что вокруг него всё обязательно красивым должно быть, и Марко тогда впервые задумывается о том, почему он сам так боится смерти. Ответ на свой вопрос он находит позже, когда Тома перестает тошнить и он засыпает на неудобной жесткой кровати под ярко-алым светом уродливой люстры под потолком, он заключается в том, что Марко боится смерти потому, что Том для неё красивый слишком, и он потерять эту диковинную побрякушку не готов пока. Когда Марко оказывается здесь впервые, ему хочется спросить у демона, что он забыл в этом месте, но вместо этого он невольно спрашивает: — Что ты сделал, Том? Запах трупного яда, влажный и приторный, врезается в мелкие шрамы и борозды на коже, смешивается с кровью, разгоняет по организму чувство тревоги и животной тоски — Том как-то случайно ляпнул, что надеется, что Марко однажды просто сдохнет от этой самой тоски в каком-нибудь переулке, как брошенная на произвол судьбы псина. — Что ты сделал, Том? Марко прикоснуться к его ладоням и как раньше долго одними лишь кончиками пальцев по линиям на внутренней стороне водить больше не тянет, и длинные рукава его рубашки ему резко до сгиба засучивать не нужно, чтобы вновь на его почерневшие вены с укором и болезненной обреченностью смотреть ровно семь секунд, ему это всё больше необходимым не кажется, всё это больше не похоже на ежедневный ритуал по принятию душа или чистке зубов по утрам и перед сном — когда он снова приходит, он для себя замечает, что лезвие ножниц давно затупилось и пространство режет хреново слишком, что оголённые до локтя руки Тома слишком правильно заляпаны багровыми пятнами — мерзкая эстетика, сочащаяся из рваных ран на запястьях. — Свернул ему шею. Когда Марко приходит во второй раз, он застает Тома блюющим собственными внутренностями вперемешку с кровью над унитазом — в этот момент он старается концентрироваться на чём-то одном, и это музыка. В такие моменты у Тома всегда играет музыка, он как-то один раз сказал, что так легче: выпить что-нибудь, вдохнуть поглубже, включить музыку и в следующие полчаса постараться не спустить в унитаз собственное сердце. Когда Марко приходит во второй раз, он опускается на пол рядом с Томом и не возражает даже, когда тот вцепляется в его руку на сгибе, пока тому легче не станет — он надеется, что Том просто заснёт и касается его затылка, пальцами в мокрых волосах зарываясь. Когда Марко приходит во второй раз, он ловит себя на мысли о том, что вообще не понимает что он здесь забыл, потому что Том ведёт себя так, словно в стельку пьян (задевает предметы и почти падает, проходя вдоль стены узкого коридора, говорит, что не чувствует боли, ищет спички, потому что потерял зажигалку и не может прикурить сигарету, а потом засыпает в ванной с сигаретой в зубах, и Марко успокаивает лишь одно — в этот раз без пожаров), он думает, кто-то другой должен быть здесь, кто-то, у кого на это всё сил хватать будет. Когда Марко приходит во второй раз, он приносит с собой футболку для Тома, она мятая и жёсткая на ощупь, потому что его руки дрожат так сильно, что он себя контролировать в этот момент не способен, он старается пить как можно больше воды и зубами не разодрать губы в кровь, он ждет ещё какое-то время под дверью, а потом говорит Тому, что ему нужно в туалет — Том не слушает, он старается бороться с иголками в его голове. Во второй раз Марко с трудом затаскивает Тома под душ, в ванной отвратительно пахнет и его самого блевать тянет, но он старается просто слушать музыку, Том выкуривает две сигареты, промахивается и тушит обе о крышку унитаза, пепел сыплется на бежевый ковёр — это кажется Марко очень на Тома похожим, он только и делает, что падает снова и снова. Во второй раз Том толкает Марко к стене и утыкается лбом в его подбородок, и только в этот момент Диаз понимает, что ему стыдно и неудобно, гораздо тяжелее, чем видеть Тома, умирающего в собственной блевотине; в этот момент Диаз понимает, что его ладони, скользящие по оголенной спине Тома, снова горят, что он снова не может сдержать слёз, и Том шутит про текилу и проводит языком по его щеке, и говорит ему, что это вообще-то ад, здесь это в пределах разумного, здесь поезд "мораль" давно ушёл в обратном направлении, следующий рейс назначен на никогда. Когда Марко приходит в третий раз, он находит Тома на кухне за столом, уткнувшегося в массивную старую книгу. Том говорит ему, что уже слишком поздно для визитов и изредка нервно хихикает, он замечает, что ему уже лучше гораздо и впервые и без того длинные рукава еще сильнее не натягивает до побелевших костяшек. Том говорит, что ему нравится Шекспир и цитирует его почти правильно, и манерно добавляет, что ему действительно жаль, что тот умер, но Марко совсем другое замечает, Марко вообще абсолютно всегда во всем совершенно иное видит. Он долго смотрит в мутные зрачки Тома и в его глазах видит то, чего в окнах собственного мира никогда видеть не мог, он старается взгляд отвести, на чём-то совершенно ином сконцентрироваться и когда у него получается наконец, он чувствует, как его сердце разваливается изнутри — одна стена падает и рушит ту, что перед ней. Диаз во всём, что Тома касается, не может уверенным быть, все факты, что ему о демоне из ада известны, он может по пальцам пересчитать: Том глушит портвейн стакан за стаканом и читает романы, пытаясь уснуть; Том не думает о смерти, как о чём-то страшном, он представляет, что запускает петарды и они просто взрываются на старте; Том — отражение Стар в её зеркале, ад же — отражение Тома в зеркале его собственном. Том говорит, прошло десять дней, когда Марко приходит снова, он думает, какая же его жизнь блядски-ироничная, сминая в руках дурацкую открытку из цветного картона с насмешливой издёвкой в виде пожелания о скорейшем выздоровлении. В этот раз Том не ждёт дольше пяти минут, он улыбается — Марко доводилось такое видеть прежде, так улыбаются брошенные больные в тусклых душных палатах, — и прикусывает подушечку большого пальца, пальцы Тома по-прежнему заклеены пластырем, он по-прежнему считает белые цифры на пунцовых значках в верхнем ящике комода. В этот раз Том вообще ничего не ждёт, он касается шеи Марко пересохшими горячими губами и прикусывает кожу на его ключице, когда тот зарывается пальцами в его волосы и больше не думает о дурацкой картонке за семьдесят пять центов, он говорит Марко "слушай", он говорит "если ты снова исчезнешь, что-то может случиться" и проводит ладонью вдоль поясницы Диаза, сильнее пальцами на позвоночник надавливая. У Марко от его прикосновений не бегут мурашки по коже, у Марко от его прикосновений ожоги по всему телу и незаживающие шрамы на ключицах, он вцепляется пальцами в худые плечи Тома и просит его перестать, он говорит демону, что ему давно пора проснуться и пальцы сильнее сжимает, пока боль наконец не стихнет, он добавляет еще, что со временем любая вообще-то боль проходит и наконец разжимает пальцы. — А потом ты просто взрослеешь и больше не чувствуешь себя разбитым. Потом тебе просто, как и всем взрослым, больше не снятся сны. — Том впервые слушает, но не вникает почти, он касается груди Марко, задевает ногтями сердце и говорит, что он уже давно в аду, он говорит Диазу, что конкретно его жизнь на это место вообще не похожа. — Взрослеешь? — Марко не знает, как объяснить существу, представляющему фейерверки во время разговоров о смерти, что он не всегда таким, как сейчас будет. Марко кажется, он вообще об этой жизни совсем ничего не знает. — Кажется, это что-то, что очень тесно связано с ипотекой и счетами за электричество. Том впервые слушает, не перебивая, и не говорит о том, что что-то может случиться, если он снова исчезнет, Том не говорит больше о смерти, он только напоминает, что прошло десять дней, и Марко про себя отмечает, что если он выдержит ещё два, это будут его персональные двенадцать кругов ада.