О трудностях и легкостях

Об алхимии Ривай напрягся, чтобы как следует сжать и растрясти банку. Он был худым и мелким, но, хотя Фарлан за последние месяцы и стал на две головы выше, сил ему было не занимать. - Ты уверен, что поможет? – Ривай прижал банку к себе и осторожно снял крышку. От теплого варева пахнуло, как от лужи помоев. Выглядело оно так же. - Я читал, - авторитетно сказал Фарлан, болтая ногами в воздухе. Не найдя, что возразить, Ривай поставил банку рядом с ним, накрыл горлышко марлей, осторожно перелил часть жидкости в кружку. Он был готов поверить в какое угодно волшебство, если оно могло помочь его беде – а беда была не из тех, что исправлялись силой, ловкостью или остротой ума. Поверить в чудо было самое то. Так Ривай считал до тех пор, пока не хлебнул из кружки – желание колдовать над своим телом отшибло напрочь. Проблевавшись, пришлось думать, как выживать теперь, когда оно не только доставляло неудобства, но еще и начало стремительно меняется. Мыслей практически не было: Ривай знал, что никогда не примет себя. О ванной С проблемой Ривая непросто было целые дни напролет проводить в компании других мужчин. Спать без утяжки, переодеваться и принимать душ в общих комнатах попросту не представлялось возможным, если в них находился кто-то еще. Помимо закономерной злости от всей истории с разведкой возникла и другая – от необходимости постоянно скрываться, мыться только до и после рассвета и целыми днями ходить в утяжке. Не говоря уже о том случае, когда его хотели раздеть и измерить перед вступлением – от разоблачения спас только присутствовавший при этом Смит, вовремя сообразивший, что Ривай скорее посадит всех на нож, чем снимет рубашку – единственный раз, когда он пригодился. Хотя Риваю он и так был должен за всю эту хренотень. Зато теперь в риваевом распоряжении было мыло и зубной порошок – хорошие и сколько влезет. Приноровившись к вынужденному режиму помывки, он проводил в душевых по многу упоительных минут. До тех пор, пока туда не приходил Смит – раньше и позже мылся только он. В первый раз Риваю пришлось долго прятаться в кабинке и ждать, пока тот сгинет, проклиная всё на свете. О битве и борьбе - Что он, черт его дери… После принятия в разведку капитан Эрвин Смит на него даже не смотрел. Не здоровался, внимательно и с отдачей тренировался совсем близко, разговаривал с тем, кого назначили капитаном новичков, но ничего не спрашивал об их успехах. Будто на том, чтобы затащить их в ряды солдат, его миссия закончилась и запал прошел. Ривай бесился, сжимал зубы, когда тот проходил мимо, не удостаивая даже взглядом. Нет, он не хотел его внимания, но полного игнорирования не ожидал. И чем чаще Смит делал вид, что его не видит, тем сильнее Ривая опутывало желание влезть ему под кожу. О признании Ривай никому не позволял себя раздевать. Даже в лазарете он лежал в грязной, заляпанной кровью, землей и травой форме, сильно сжимал руки медсестер, едва почуяв поползновение, и тихо шипел пойти вон, пока Ханджи не принесла, наконец, обычную гражданскую одежду. Ривай купил ее с первого жалования, казалось, впервые в жизни заполучив вещи, приходившиеся впору. Дни текли однообразно. Ривай почти все время либо спал, либо ел, либо терпел присутствие Зоэ, хотя бы разок заходившей рассказать последние новости. Повязку меняли каждое утро, проверяя швы на лбу и ссадины на лице. Однажды вечером, когда уже стемнело, Ривай проснулся от чужого присутствия. Прижал к себе скрещенные на груди руки, поджал замерзшие пальцы ног – заснул поверх одеяла – и открыл глаза. У окна стоял Эрвин, одетый в форму, несмотря на поздний час. - Ривай, когда ты оправишься, - заговорил тот, словно спиной почувствовал, что он не спит, - поедешь со мной в столицу. Тебя наградили орденом. - Чё? – хрипло переспросил Ривай. В моменты бодрствования в голове нудно шумело. - Ты в одиночку спас отряд из пятнадцати человек, - Эрвин обернулся, посмотрел на него спокойно. – За такие поступки в армии награждают. Посмертно обычно, - добавил с досадой, присев на пустую койку. – Я горжусь тобой, Ривай. Ривай прижал руки крепче к себе, глядя в потолок, и нахмурился, ничего не отвечая. Еще немного посидев, Эрвин встал и, проходя мимо, провел ладонью по металлическому изножью его койки. О желаниях Как бы увлекательно Эрвин ни расписывал стратегию, наблюдать за ним всегда было интереснее. Ривай то и дело рассеянно ловил себя на том, что уже давно не слушает, засмотревшись на его пальцы, указывающие места на карте или расставляющие фигурки, на то, как ремни туго обхватывают его тело, сминая рубашку, на короткие пряди волос, лежавшие на ушах, на тонкие морщины, пролегавшие через высокий лоб. Спохватившись, Ривай одергивал себя и пытался вникнуть в суть объясняемого, игнорируя мучительный стыд, допекавший где-то в районе живота. Через несколько минут всё, как правило, повторялось. О любви Однажды осенью до Ривая дошел слух, что у Эрвина кто-то появился. Поверить в это было непросто, особенно учитывая, как много времени капитан и рядовой проводили вместе. Друзьями они так и не стали, но поначалу Ривай был абсолютно уверен, что заметил бы перемены в поведении Эрвина – по крайней мере, тот продолжал задерживаться в кабинете допоздна и начинал работать с петухами, что было верным признаком человека без личной жизни. Однако немного погодя Ривай сам неохотно заметил эту повышенную мечтательность, мягкость, улыбчивость, совсем не свойственные Смиту, славившемуся своей грандиозной выдержкой и ледяным сердцем. Внутренности жгло болезненное раздражение. Хотя Ривай, конечно, отдавал себе отчет в том, что Эрвин в каком-то плане его привлекает, он никогда не претендовал на большее, чем просто находиться рядом. Во-первых, его проблема никогда не позволила бы им сблизиться, во-вторых, шашни с подчиненными были строго запрещены уставом. В-третьих… Эрвин казался ему человеком, которому вообще не до того, и теперь вероятность, что Ривай проворонил момент, когда мог бы рассчитывать на… Ривай резко оборвал себя в этих мыслях, поджал губы и стиснул кулаки. - Всё в порядке? – не замедлил поинтересоваться Эрвин, обратив внимание на его напряженность. - Да, - буркнул тот, потянувшись было к чашке, чтобы смочить пересохшее горло, с судорогой разжал пальцы и тут же опрокинул ее на пол. Эрвин отодвинулся от стола и обошел его, невольно возвысившись над присевшим Риваем, опустился рядом и протянул из ниоткуда взявшуюся чистую сухую тряпку. Ривай рассеянно посмотрел на нее. Лицо, да и все тело жгло бессильной злостью, о которой, как казалось, он давно уже позабыл. Задержав взгляд на несколько секунд, Эрвин потянулся к Риваю ближе, молча взял его за запястье и вложил тряпку в ладонь. Оставив свою поверх, он улыбнулся столь тепло, что Ривай почувствовал едва ли не отчаяние. - Это всего лишь чашка, Ривай. - Похуй на чашку, - огрызнулся он. Они смотрели друг на друга еще с несколько секунд, пока Ривай не принялся вытирать лужу. С чашкой ничего не случилось – он просто поднял ее и, не глядя, потянулся вверх, чтобы поставить на стол. Эрвин никуда не делся: его пальцы скользнули по влажной ладони Ривая, ненавязчиво проникли под фарфоровую ручку – этот сервиз был единственным и оттого особенно полюбившимся Риваю. Под аккомпанемент тихого стука о столешницу он поднял глаза. Эрвин не улыбался и руку не опустил. Почувствовав легчайшее соприкосновение со своим лицом, Ривай медленно поднял подбородок, задерживая дыхание. Мурашки прошили всё тело от затылка до самых пяток, и, когда пальцы Эрвина замерли на шее, он больше не смог смотреть ему в глаза. И снова о желаниях Ривай взял ладонь Эрвина и вернул ее себе на пояс. Тяжело вздохнул, разжимая пальцы на воротнике рубашки, выпустил изо рта его влажную покрасневшую губу. Рано или поздно одними поцелуями обойтись не сможет. Скорее рано – Ривай сам бросался на Эрвина, как только за ним закрывалась дверь, но не позволял ему даже трогать себя в стратегических, на свой взгляд, местах. Облизав губы, Эрвин погладил его бок большим пальцем, чмокнул в лоб. - Всё в порядке, Ривай. - Нет. - Ривай, - Эрвин спокойно посмотрел ему в глаза, - не быть готовым… - Дело не в этом, - Ривай поджал губы, отстранился немного, но потом снова прильнул, положил ладони ему на плечи. – Слушай, Эрвин… мое тело… не такое, как ты представляешь. Неправильное. Я… Ты не можешь. Его трогать. Никогда. Вопреки всем ожиданиям Эрвин чуть улыбнулся, то ли насмешливо, то ли непонятливо сведя брови. - Ты запрещаешь мне, Ривай? - Да, - угрюмо буркнул он. - Мне всё равно, как выглядит твое тело. Оно твое, и этого вполне достаточно, - Эрвин мягко вплел пальцы в его волосы, заглаживая их назад, и влажно чмокнул Ривая в подбородок. - Я запрещаю, - хмуро повторил он, внутренне собравшись. - Хорошо. И звучало это как «хорошо, я подожду». О прикосновениях В этот раз сопротивление Ривая оказалось слишком легко сломить. Он сам не знал, на что рассчитывал, когда ложился рядом с Эрвином на ночь, но, очевидно, выглядело это достаточно похожим на согласие. Даже для него самого. Обычные объятия довольно быстро перешли к поглаживаниям, и, когда на Ривая свалилось ожидаемое осознание, к чему всё это идет, раскрытая ладонь Эрвина добралась до его груди и замерла. Ривай закусил губу, зажмурился, отворачиваясь в подушку и ожидая комментариев. Было горячо и стыдно, и непривычно, потому что раньше он никому не позволял себя там касаться, даже через рубашку. Эрвин медленно очертил сосок большим пальцем, вздохнул над ухом, обжигая, и сжал ладонь. Он был таким нежным, этот Эрвин – Ривай представлял его совсем не так, но иначе ни за что не позволил бы себя касаться. Эрвин поцеловал его за ухом, прижимая к себе спиной. Его пальцы прошлись ниже, по животу, по бедру, по ткани, что покрывала кожу Ривая, лишая возможности почувствовать ее тепло. Ривай не смог разобрать, чье тяжелое дыхание нарушило тишину темной спальни, когда Эрвин забрался ладонью под его рубашку, продолжая исследовать тело прикосновениями. - Боже, - сказал Эрвин ему в шею. Ривай мысленно согласился, поджимаясь: пальцы мягко, но вполне настойчиво подбирались к низу его живота и, когда легли ему на пах через пижамные брюки, пришлось сильно стиснуть ноги, чтобы не позволить Эрвину проникнуть дальше. Тот не убрал руки, принявшись зацеловывать шею, которую Ривай сам так удачно и подставил, изо всех сил старавшись спрятать лицо в подушке и сделать вид, что ничего не чувствует. Когда Эрвин почувствовал слабину, он с той же настойчивостью развел его бедра, вклинился между ними ладонью и замер, лишь ощущая жар и влагу, которую, как казалось Риваю, можно было почувствовать и через два слоя ткани. Эрвин сбился в дыхании, не позволяя ему вновь зажаться, удивительно мягкий и упрямый одновременно. Наконец он просунул ладонь в штаны, под белье, едва касаясь, собирая пальцами смазку. Ривай дернулся, вновь попытавшись свести ноги, и Эрвин прижал его к себе второй рукой, подождал, пока немного успокоится, тихо, судорожно дыша ему в ухо. Он мягко надавил одним пальцем и даже не стал вводить его внутрь, лишь провел вдоль, вверх с влажным звуком. Прижав пальцы сверху, надавил, потер, снова присасываясь к шее. Ривай несчастно сдвинул брови, тихо пискнул не своим голосом. Вторая рука Эрвина вновь была на его груди. Было горячо, стыдно и ужасно мокро, потому что Эрвин был таким нежным, наглым, заботливым и потому что он ничего не говорил, и это расслабляло. Ривай широко распахнул глаза и вновь куда-то рванулся, судорожно заметался, кончая. Еще немного успокаивающе погладив, Эрвин медленно вытащил руку из его пижамы, крепко обнял и молча чмокнул во влажную макушку. И снова о любви Ривай напряженно зажмурился, с трудом переживая мгновения этой невероятной, немыслимой для него откровенности. Он был совершенно обнажен, и Эрвин был тоже, что придавало происходящему особый уют и интимность. Эрвин терся губами о его руки, целовал сгибы локтей и плечи, тонко скользил языком над ключицами и проводил носом по бедрам. Внутренне Ривай сжимался и разжимался, как пружина, чувствуя себя каким-то диковинным инструментом, играть на котором доставляло Эрвину особенное удовольствие. - Ты такой чудесный, - шептал Эрвин и никогда не повышал в такие мгновения голос. – Прекрасный, волшебный, и всё в тебе замечательно. Ривай мучительно краснел, закрывая руками лицо в моменты особого смущения, а Эрвин продолжал смотреть на него с обожанием, ласкать руками и губами и ничуть не стеснялся своей раскованности, не покидавшей пределов постели. Хотя порой Ривай нет-нет да и ловил этот самый взгляд краем глаза, даже если до ночи было еще далеко. О море* - Шепча про вечность, спит оно у шхер и вдруг, расколыхавшись, входит в гроты и топит их без жалости и счета, и что-то шепчет, выйдя из пещер. Когда Эрвин лежал головой на его коленях, он казался совершенно беззащитным. Ривай наощупь провел пальцем по расслабленному открытому горлу, поджал пальцы на ногах, ощущая щемящую нежность, вызванную доверием, которое Эрвин оказывал ему так естественно и просто, словно провел с ним всю жизнь и еще несколько жизней до этой. - А то, бывает, тише не в пример оберегает ракушки дремоту, на берегу, куда ее с излету последний шквал занес во весь карьер. Ривай откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, пытаясь совладать с эмоциями, благо Эрвин не видел его из-за книги в красивой красной обложке без опознавательных знаков. Ривай знал, что потом его пальцы будут пахнуть книжной пылью. - Сюда, трудом ослабившие зренье! Обширность моря даст глазам покой. И вы, о жертвы жизни городской, оглохшие от мелкой дребедени, задумайтесь под мерный шум морской, пока сирен не различите пенья… О новостях - Чего в лазарет не пошел? – весело спросила Ханджи, никак, впрочем, не выражая недовольства тем, что Ривай принимал ее за персонального врача. С некоторых пор так было проще всего. - Не хочется, - Ривай вяло дернул плечом и выгнул спину, прижимаясь лопатками к стулу, свешивая руки. – Так и норовят раздеть. Так у тебя есть чё? - Ну вот, смотри, это фенхель, а еще мяту очень хорошо, - Ханджи начала засыпать в пустую склянку травы, но, бросив взгляд на собеседника, на пару мгновений остановилась. – Ты как-то раздался. Ривай выпрямился, сдвинул недовольно брови. - Распухло просто, - неохотно пробубнил он, с еще большим неудовольствием заметив, что Ханджи вообще перестала заниматься первоначальным вопросом, а пристальное внимание обратила на него. - Вот как. Болит? Кровотечение давно было? Ривай сердито поджал губы. Зоэ понабрала еще каких-то трав, почти не отрывая от него взгляда, закупорила бутылочку, но отдавать не спешила. - Пару месяцев назад. Обычное дело, сама знаешь, - наконец выдавил Ривай и медленно встал, не намеренный больше обсуждать эту тему. - Похоже на беременность, - в лоб сказала Ханджи. Ривай замер, открыв рот: аж забыл, что хотел сказать. – Тошнота, слабость, потеря аппетита и всё это, - она выразительно окинула его взглядом. – Травы должны облегчить симптомы, но оно и так ненадолго, - добавила, давясь смешком. - Что ты несешь, четырехглазая, - прошипел Ривай, слегка придя в себя. – За три года такого ни разу не случалось, не бывает так. Ханджи мирно пожала плечами. - Всякое бывает. Бывает, не могут годами забеременеть, а потом раз – и готово. Подожди, ты же… Начисто забыв про травы, Ривай устремился в коридор. Об отчаянии - Здравствуй, - тепло произнес Эрвин, снимая очки при виде вошедшего. – Что-то случилось? - Я беременен, - процедил Ривай. Эрвин на секунду очевидно опешил, но быстро собрался, встал из-за стола, посмотрел серьезно и с достаточной долей участия, как на мать очередного погибшего солдата, пришедшую качать права. - Ладно, - кивнул, присев на столешницу с другой стороны, сложил на груди руки. – Ты будешь его оставлять? Ярость от факта, что по вине никого иного, как Эрвина, ему (а особенно – ненавистному телу) придется пройти гигантское испытание, сменилась совсем иным видом ярости. Такого Ривай прежде даже не испытывал, во всяком случае, по отношению к нему. - Чё сказал? – он поднял брови, сжимая кулаки. – У меня типа выбор есть? - Ривай, - Эрвин обвел его глазами. – Это твое тело. Ты должен сам принять решение, а я поддержу тебя в любом случае. Его непоколебимое спокойствие выводило из всякого равновесия даже безотносительно состояния Ривая. Было абсолютно неясно, как он мог оставаться хладнокровным, даже когда речь шла о перспективе обзавестись ребенком в самое ближайшее время. - Ты ёбу, блядь, дался? – тихо сказал Ривай. – Как вообще это представляешь? Сможешь со мной спать после этого? Или тебе действительно похуй? О поддержке Эрвин опустил руки и медленно подошел к Риваю. - Что ты такое говоришь? – спросил серьезно. Ривай поджал губы, подрагивая от тяжелого напряжения. Эрвин тихо вздохнул, сжал ладонь на его плече. – Ривай, я рад, если ты решил оставить ребенка. Но я не хочу, чтобы ты делал это ради меня, это понятно? - Да, - буркнул он. В отличие от его собственных, вопросы Эрвина почти всегда требовали прямого ответа. Оказавшись в объятиях, Ривай закрыл глаза и длинно выдохнул. – Прости. - Мне тоже страшно, - шепнул Эрвин, немного помолчав. Прижав ладонью риваев затылок, чуть отстранился, чтобы дать ему пространство. – Мы справимся, как бы то ни было. Господи, Ривай… Я так люблю тебя, ты бы только знал. Ривай размежил веки и повернул голову, прикладываясь щекой к его груди. Об уборке - Всё нормально, сказал же… Лихо закатывавший рукава Эрвин не обратил никакого внимания на его слова – более того, опустился рядом на колени и отобрал тряпку. - Тебе работать не надо? - Ты ведь сам любишь называть уборку работой, - резонно парировал Эрвин, принимаясь за отмывание пола. Ривай сел на пятки и оперся локтем о диван, наблюдая. Пожалуй, иногда он мог смириться с этим его бешеным стремлением заботиться. О работе и общении с подчиненными …но иногда не мог. - Что значит «не допущен»? – хмуро спросил Ривай. Эрвин посмотрел на него поверх очков. - По уставу беременные солдаты получают увольнительные на полтора года. Я сделал для тебя большое исключение, но в экспедицию ты не пойдешь ни под каким предлогом. Это слишком опасно. Не обсуждается. - Чё может случиться, еще даже не видно ничего, - пробубнил Ривай, заранее сдавшись: когда Эрвин говорил таким тоном, переубедить его было невозможно. - Может случиться падение и внутреннее кровотечение. Я не собираюсь терять тебя вот так, - и Ривай мог поклясться, что такого сердитого голоса он точно еще никогда не слышал. О трудностях Ривая мутило буквально от всего. От запахов, от еды, от голода, от ходьбы, от лежания, от сидения, от чая, от воды… Даже от Эрвина немного, до того, как тот удосуживался принять душ. Опытным путем он выяснил, что единственная еда, которая не выходит стремительно обратно – это черный хлеб. В одну неделю пришлось так туго, что Ривай мог только лежать, иногда пожевывая кусок, а Эрвин услужливо работал рядом за своим столом, чтобы время от времени умыть его бледное, осунувшееся, покрытое испариной лицо. По вечерам Ривая начинало мутить от тишины, точно так же, как тошнило по утрам от шума. Тогда Эрвин приходил из душа, садился с ним рядом, укладывая его ступни на свои колени, и читал что-нибудь мелодичное, потому что от сложных текстов, написанных отрывистым языком, Риваю тоже было нехорошо. О легкостях - О чем ты думаешь, Эрвин? – Ривай выпустил изо рта травинку и перевел взгляд на него, смотревшего сквозь возвышавшийся поблизости замок. Ветер покачал крону дерева, под которым они сидели, меняя расстановку теней и солнечных бликов на его лице. Немного помолчав, Эрвин отсутствующе улыбнулся. - Множество вещей обрело для меня новый смысл, - сказал он ровно. – Даже те, что казались мне давно избитыми и обязательными. Мои цели, мечты и желания – уже не только мои. И моя жизнь – не только моя. Если раньше я думал, что единственное, что держит меня в этом мире – это недосягаемая цель и твое существование, то теперь… Всё намного сложнее. И легче одновременно, - он посмотрел на Ривая, облизнул пересохшие губы. – С тех пор, как мы встретились, ты день ото дня делаешь меня счастливее, Ривай. Вписываешься в мою картину мира и переворачиваешь всё с ног на голову. Делаешь меня лучше. Я даже представить не могу, каким чудом будет наш с тобой ребенок, но уже понимаю, насколько он еще успеет поменять мое мировоззрение. Ривай смущенно хмыкнул, не зная, что ответить, и погладил его по ноге, упираясь куда-то вдаль отсутствующим взглядом. О проблемах и их решениях Проснувшись от скрипа двери, Ривай резво перевернулся набок – последние недели Эрвин не разрешал ему спать на животе. Некоторое время в комнате было темно, а потом стену, в которую Ривай смотрел, осветил тусклый огонек свечи. Тень Эрвина становилась то больше, то меньше, то исчезала. Слышались шорохи, скрип, стук, плеск воды. - Ты поел хоть? – тихо сказал Ривай, когда Эрвин задул свечу и устроился рядом. - Да, - отмахнулся тот рассеянно. Рука Эрвина обняла его, ладонь легла под округлившийся живот. - Чё тебе сказали? - Объяснить, почему сильнейший воин человечества беременен. - А ты чё? - Что впервые об этом слышу. - Полетит твоя голова, Эрвин, - Ривай едва слышно вздохнул, накрывая его прохладные от воды пальцы своими. - Всё в порядке, - самым спокойным голосом сказал Эрвин, прежде чем чмокнуть его в затылок. – А если нет, то у меня есть еще парочка идей. - Ты ебанутый. - Так или иначе, тебе остается лишь подчиняться. С этим Ривай никогда не мог поспорить. Об этике и безопасности Никто не задавал Риваю вопросов, хотя на седьмом месяце всё стало более чем очевидно. В его присутствии никто не шептался, не таращился, все солдаты от новобранцев до ветеранов общались и реагировали на него так же, как и прежде. Ривай старался носить одежду посвободнее, работать (когда Эрвин не видел) наравне с остальными, даже тренировать свой отряд с земли умудрялся, хоть и скакать с ними по плечам фанерных титанов пока не мог. Единственный раз, когда он действительно почувствовал себя неважно, пришелся на день, когда на юбилей Эрвина заявился Нил конченый придурок Доук. Ривай даже не собирался показываться ему на глаза, но тот умудрился завалиться в кабинет, где они с Эрвином разбирались в пришедших из кадетского корпуса документах на новый набор. Доук не удержался ляпнуть, что про беременность Ривая в командовании судачат, должно быть, потому что он действительно сильно раздался. Глухо передав ему завалиться, Ривай сидел, завернувшись в плащ по уши, и испепелял незваного гостя взглядом, пока тот не соизволил свалить. - Чтоб ты ноги переломал, когда обратно поедешь, - пробурчал он, снова берясь за папки. - Тогда ему придется у нас задержаться, - рассеянно заметил Эрвин. – Расскажет, что вся эта история с беременностью – действительно выдумка. Хорошо, что я его пригласил. Ривай поднял на него взгляд, в очередной раз подивившись извращенной предусмотрительности во всем, что касалось безопасности. Об ожидании Ривай стоял возле ворот и ждал. Последняя в году экспедиция была ознаменована ужасными погодными условиями – Эрвин даже хотел всё отменить, но аргумент о затратах и необходимости отчитаться перед начальством оказался слишком убедительным. Противный холодный дождь хлестал по щекам даже из-под капюшона. Из всех пропущенных Риваем походов этот казался самым худшим. Ривай сжимал и разжимал кулаки, ходил из стороны в сторону, чтобы не мерзнуть, и едва боролся с желанием пришпорить лошадку и понестись за Стены. С каждым разом отпускать Эрвина становилось всё тяжелее, каждый раз Ривай был уверен, что получит его обратно только в одной из непродовольственных повозок: в одних везли раненых, а в другой (если повезет) – трупы. Каждый раз Ривай не находил себе места. Заслышав стук копыт, он едва не подпрыгнул. Вернулись – кто вернулся, кого потеряли и что разузнали – Риваю только предстояло узнать. Медсестры и докторки из санчасти тоже высыпали на улицу: первыми всегда старались везти раненых, чтобы быстрее оказать им помощь. Ривай отошел к конюшням и безучастно смотрел, чувствуя, как стучит в ушах сердце. И вот, наконец – командование. Эрвин – верхом, встрепанный и уставший, но не поврежденный. Глубоко, спокойно вздохнув, Ривай окинул взглядом прибывающих, чтобы прикинуть, кто в этот раз не вернулся, и попятился, побрел обратно к замку незамеченным, пока Эрвин не начал выговаривать из-за того, что мочит ноги. О новом годе Ривай лежал неподвижно, дрейфуя на волнах удивительного расслабления. Он не был уверен, что хоть раз в жизни испытывал похожее облегчение. Новогодняя ночь сменялась серым снежным утром, приглушавшим все контуры и цвета. Ривай открыл глаза, дотронулся до Эрвина, сидевшего с ним рядом, чуть покачиваясь. - Мне приснилось, или ты сказал очкастой, чтоб не трепалась пока? – спросил он почти неслышно, двигая одними губами. - Ты только и делал, что повторял, чтобы ее никто не трогал, - Эрвин расплылся в улыбке, сгладившей темные круги под глазами. – Разве у меня был выбор? Ривай умиротворенно вздохнул и уперся затылком в изголовье постели, напрягаясь, чтобы сесть. Эрвин потянулся к нему, подоткнул под спину подушку и чмокнул попутно в лоб. - Держи, - тихо сказал, бережно передавая сверток из тонкого одеяла. Ривай посмотрел на маленькое личико спящего ребенка, на крохотные ручки, прижатые к груди. - Она похожа на тебя. В темноте было неясно, а сейчас видно, в кого. - Она еще слишком маленькая, чтобы быть на кого-то похожей, - с улыбкой возразил Эрвин. – Ты случайно не знаешь, как мы ее назовем? Он приблизился, прислонился к изголовью и обнял Ривая одной рукой, приваливая к своему плечу. Ривай вяло перекатил по нему затылок. - Знаю. Не скажу пока. - Хорошо, я подожду, - сказал Эрвин и ткнулся губами ему в висок. ___________________ *Джон Китс, "Море", 1817 г. Перевод Пастернака.