Хэй, Руфус

Элизиум действительно оказался раем — если допустить мысль, что в раю может быть такое количество людей, тем более, депонианского происхождения. Первые полчаса все они, включая Тони, шатались по комнатам развлечений словно в трансе. Старейшины любезно выделили им на первое время целый уровень, впрочем, вежливо попросив не трогать ничего, кроме бассейна с шариками — особенно бассейн с чистой водой. Еще через час вернулся дух родной планеты, и новоиспеченные элизианцы дружно кинулись изучать всё, до чего могли дотянуться. Депонианский дух настолько заполнил всё свободное пространство, что даже местные смельчаки, которые первыми решились завести знакомство с новыми соседями или просто не успели сбежать из зоны развлечений, когда туда вдруг хлынула толпа, вскоре почувствовали себя так, словно съели… Нет, такого они в своей жизни определенно еще не ели. Их позеленевшие лица все еще пытались выдавить из себя приветливые и дружелюбные улыбки, но внезапная и первая в их жизни встреча с самой антисанитарией во плоти все же слегка подкосила гостеприимный энтузиазм. Тони не могла их винить: она старалась поддерживать порядок дома по мере возможности и мыться, когда удавалось найти воду пожиже, но в большинстве своем депонианцы относились к мытью чего бы то ни было как к надоедливой прихоти «всяких там, двинутых на чистоте». Да что там, с одним из самых ярых противников душа, ванной и мыла Тони прожила приличное количество лет. В последние месяцы её хватало только на гневные записки над очередной горой мусора или заляпанной грязью раковиной. На обрывки проводов, следы от маленьких пожаров тут и там, банки с искрящимся содержимым она уже перестала обращать внимание. Мысль о том, что после возвращения из отпуска не придется выносить на свалку (коренные элизианцы еще долго не будут верить в существование отдельных свалок на планете, которая сама по себе напоминает огромную кучу мусора) весь оставленный Руфусом хлам и полностью вычищать дом, отозвалась в груди смесью счастья и тоски. Тони задумчиво пожевала кончик сигареты и посмотрела на Лонзо, вокруг которого нарезало круги маленькое розовое существо из игровой зоны. Лонзо всегда спокоен и настроен философски, но все равно очевидно расстроился, что там внизу осталась его драгоценная эспрессо-машина. В последние годы он сделал из этого безобидного когда-то аппарата устрашающую установку, которая помимо неплохого кофе делала еще миллион дел. С некоторыми её возможностями Тони предпочла бы не знакомиться лично никогда. К слову о том, что больше никогда и ни за что. Когда их выгружали на уровень развлечений, от толпы отделились два человека — Гоал за руку утягивала неожиданно покорного Руфуса (в нелепейшем белом элизианском костюме, неужели им всем придется это носить? Тони поежилась от одной мысли) к лифту под взгляды загипнотизированной толпы спасенных депонианцев. Необъяснимая тревога, появившаяся после странного видения на лестнице, немного отпустила. Тони слишком хорошо помнила, как выстрелило оружие в руках Сигала и одного из Руфусов прошило насквозь. И хотя она готова была поклясться чем угодно в том, что популяция Руфусов уже давно интересовала её только в стадии полного вымирания, зрелище оказалось неожиданно неприятным. Настолько, что еще одной такой сцены её тело решило не наблюдать и в отчаянном порыве перехватило руку Сигала. Тони не боялась боли, и когда дело касалось причинения её отморозкам вроде Руфуса, щедрость её не знала границ, но смерть — своя, чужая — пугала. Пришлось сделать неутешительный для себя вывод: то, что отвечало за её душевное спокойствие, чувствовало себя лучше от осознания того, что Руфус был жив. Главным условием было его отсутствие в поле зрения и досягаемости. Честно говоря, идеальным был бы вариант, в котором они находились на разных планетах, но и так было ничего. Но стоило отдать должное, на Элизиум он их действительно доставил. Возможно, его даже можно было бы поблагодарить однажды — не в ближайшую сотню лет, иначе он порвется от самодовольства, но когда-нибудь потом. Когда пройдет злость за всё то, что он натворил в процессе. Например, за её попугая… и другого попугая… и еще за… Тони встряхнула головой, усмиряя поднимающуюся внутри знакомую волну ярости. Кажется, что-то в её жизни останется неизменным даже в этом новом мире. Стабильность, чтоб её. Чтоб его. Первые дни оказались полны новыми открытиями, приятными и не очень, общей суетой и попытками уместить всех новых жителей Элизиума с комфортом. Не потому что элизианцы были так гостеприимны, просто они даже не представляли, что можно жить иначе. И пытались сделать для каждого бывшего депонианца необходимый по их мнению минимум для выживания. Никто из новосёлов не рисковал намекнуть, что даже самый идеализированный максимум на Депонии не шел ни в какое сравнение с этим минимумом. Зато некоторые долго боролись за право носить свою одежду в том же виде, в котором она находилась последние несколько лет. Желающим выдали отвратительные белые комбинезоны, остальных попросили сдать все имеющиеся вещи на стирку и дезинфекцию. Тони с неудовольствием отметила, что её собственная одежда оказалась заметно светлее после возвращения — она-то считала, что с чистоплотностью у неё всё в порядке. Осознать тот факт, что на Элизиуме штампуют клонов-слуг, оказалось непросто. Встреча с одним из них в коридоре утром следующего после прибытия дня стала настоящим шоком, Тони от неожиданности выронила зубную щетку, полотенце и всю свою сонливость. Клон был коротко стрижен и с кожей странной полосатой расцветки, а за его спиной болтался длинный звериный хвост. И все же испугал Тони совсем не этот странный набор — в Куваке по ночам встречались типчики и поколоритнее. На самую долю секунды ей показалось, что… что же ей показалось? Этой доли секунды хватило, чтобы инстинктивно приготовиться к взрыву, потопу или падению потолка, очень знакомое и привычное ощущение. Слуга тогда невозмутимо поднял с пола полотенце со щеткой, аккуратно вложил их в растерянно поднятые руки Тони и пошел дальше по коридору, прямой как палка и почти ощутимо покорный. Чуть позже Тони объяснили, что к чему, но шарахаться от снующих всюду клонов она стала только больше — почти в каждом из них находились пугающе знакомые черты, и Тони решила, что сходит с ума. Иногда она наблюдала похожую реакцию на клонов у тех, кто долго жил в Куваке, но сами они не придавали этому значения, только подсознательно старались отходить подальше и иногда прикрывались подручными материалами, если в руках у какого-то клона находились острые и тяжелые инструменты или легковоспламеняемые предметы. Иногда ощущение надвигающейся катастрофы было особенно сильным — когда Тони замечала вдалеке Руфуса. Обычно её курс тут же менялся на противоположный по направлению, но иногда они почти сталкивались в коридорах или на уровне отдыха. И если первые пару (десятков) раз, когда Руфус не замечал и проходил мимо с потерянным видом или смотрел куда-то сквозь неё, Тони испытывала облегчение, о котором мечтала чертову кучу лет, то чуть позже в голове засело нехорошее подозрение. Решать его проблемы не было никакого желания — потому что обычно решение его повседневных проблем означало проблемы для всех, абсолютно всех остальных. Но если ваш самый продуктивный аппарат по генерации сумасшедших и опасных для жизни идей вдруг затихнет и начнет вести себя как обычный тостер, вы почувствуете, что стоите на краю пропасти, а направление поддерживающего вас ветра зависит именно от этого тостера. Метафорический край пропасти был для Тони вторым домом, и она еще не успела перевезти своё внутреннее я на островок счастливой спокойной жизни на Элизиуме, а ощущение наполняющейся пороховой бочки под ногами этому точно не способствовало. — Не знаю, — пожимает плечами Лонзо. — Мне тоже неспокойно, но это может быть с непривычки. Скоро пройдет. Лонзо весь первый день на Элизиуме безвылазно просидел в выделенной для него комнате, а на второй уже прогнал из местного бара клона, который мог сделать коктейль из чего угодно, и занял его место за барной стойкой. Прямо сейчас он пытался изменить что-то в конструкции блендера, к священному ужасу одного из Старейшин и завсегдатаев бара, и сидел с отверткой и несчастным раскуроченным прибором. — Ты же знаешь его, Лонзо, он не может просто перестать извергать из себя неприятности. Представляешь, что будет, если всё, что в нем сейчас копится, бахнет разом? — Тони сидит на высоком стуле, привалившись боком к столешнице и закинув ноги на второй стул. Лонзо и барная стойка воспринимаются как что-то цельное и привычное, даже если меню теперь не представляло угрозы для жизни уже одними наименованиями, а всё вокруг сверкало отполированными поверхностями, выделяя бармена на своем фоне унылым темным пятном. — Представляю, — Лонзо кивает и поднимает на Тони усталый взгляд. — А теперь, милая, попробуй кое-что представить ты. Например, что это больше не твои проблемы. Даже если Руфус кого-нибудь подожжет или сломает себе что-нибудь. Представляешь? Ты же столько лет об этом мечтала. Или уже передумала? — Охх, не смей даже намекать, — раздраженно отмахивается Тони. — Если милашка Гоал сможет справиться с этой ходячей кучей… в общем, желаю ей удачи. Но это так не работает. Лонзо хмыкает и мычит что-то неразборчивое. — Лонзо-о, — угрожающе тянет Тони. — Я посещала всех психологов, психоаналитиков, психотерапевтов и прочих шарлатанов Депонии, которые читают книжки и думают, что всем людям подходят одни и те же советы про вдох-выдох и рецепты успокоительного. Я могла бы читать лекции по ненависти, отвращению, ярости и прочим эмоциям человека, хоть раз встречавшего на своем пути Руфуса. А еще я… — Так и не вышвырнула его из дома за все эти годы, — Лонзо произносит фразу быстро и тут же вскидывает руки в примиряющем жесте. — Ладно-ладно, закрыли тему. Тони фыркает, вспоминая, как давно Лонзо в последний раз пытался задеть её таким образом, и продолжает, уверенная в своей правоте: — Не путай моё обостренное чувство ответственности с… чем бы то ни было. — Это тебе психоаналитик сказал? — Четверо из них. Остальные терялись в догадках и диагнозах. — Могу их понять, — Лонзо добродушно усмехается, как иногда делает её отец, только без нервных ноток и подергивающегося глаза. Они дружат уже чертову кучу лет, и ему позволяются такие шутки — в разумных пределах, которые он не пересекает. — Я даже сходила к местному психологу. Вернее, у них здесь нет психологов, и я не удивлена — до нынешнего времени у них и не было настоящих проблем. Один из Старейшин, всё время забываю, как их зовут, тот, который в зоопарке, знаешь его? — Прохожу мимо него каждый день по пути сюда. Зря он разрешает всем трогать своё зверье, кто-нибудь наверняка захочет пирог с пухлобородым зеленым… — Да, я про него. В общем, он сказал, что в моем беспокойстве явно читается тоска по родному городу и попытка вернуть ощущение дома. И еще, что Руфус — несомненно гениальный и вежливый молодой человек. — Оу. — И кто из нас псих? Я хочу сказать, что у меня просто нет желания наблюдать, как Элизиум разнесет на куски, взорвет или что-то в этом духе. По крайней мере, пока я здесь. С Депонией проще, она как идеальный детский конструктор для таких вот идиотов, но здесь… — она неопределенно поводила пальцем в воздухе. — Ты же вроде была за главного в это вашем… отряде сопротивления. — Ага, последние несколько минут его существования. Мы еще в первый день говорили со Старейшинами, и они, похоже, не обижаются за то, что мы собирались их взорвать. Лонзо отрывается от ковыряния блендера и выразительно смотрит на неё. — Не сравнивай, мы пытались защитить свой дом. Я и сейчас пытаюсь это делать, но теперь наш дом — здесь. — Защитить от чего? От Руфуса? У меня для тебя плохие новости, милая: защитить свой дом конкретно от этой беды у тебя никогда не получалось. Больше скажу, если бы существовал приз за худшую оборону дома от Руфуса — он был бы твой. Тони снова фыркает и прикрывает глаза. Ну да, кто же ей теперь поверит. Но что-то упорно не давало покоя. Это было сродни ноющей боли в суставах перед грозой у стариков, с той лишь разницей, что ни один самый древний старик не пережил столько гроз, сколько Тони — Руфуса. — Поговори с ним, — предлагает Лонзо. — Если тебя это так беспокоит. У тебя же обычно получалось определить, что он собирается натворить. — Не собирается, а уже натворил. Да, по его роже легко понять, сломал ли он что-то, поджег, оторвал или поранился. Но что толку, если дело уже сделано? — А ты не думаешь… — вдруг говорит Лонзо после минуты молчания. — Что он мог просто… успокоиться? Тони смотрит на него как на идиота. — Руфус? Успокоиться? — Да-да, звучит бредово, понимаю. Но ведь его главной целью было попасть на Элизиум. И вот он здесь. Получил что хотел, вот и отключил свой бедогенератор. — Ха-ха-ха, — произносит Тони с каменным лицом. — Новая жизнь, надежды на лучшее, — Лонзо разводит руками, случайно роняет какой-то винт и скрывается за барной стойкой в его поисках. – Кстати, помнишь, мы говорили о клонах? Я тут кое-что… Он встает, но на стульях перед стойкой уже никого нет. — Хэй, Руфус. Тони перехватывает его при выходе из лифта, и её опасения удваиваются после первых же слов. — Здравствуй… Тони, — он произносит имя неуверенно и с едва заметной вопросительной интонацией. — Уже устроилась на новом месте? Тони какое-то время молчит, справляясь с недоумением и всматриваясь в бегающие глаза, как тысячу раз за прошлые годы — и словно впервые. — Ага, вроде того, — наконец произносит она и напускает на себя вид скучающего человека, который просто желает поболтать. — А ты? Уже доставил неприятности всей местной верхушке? — Что за вздор! Я… — возмущенно начинает Руфус, но затыкается, будто что-то вспомнив, натягивает улыбку и потирает затылок. — Я сделал это уже давно! Ну конечно! Я же только этим и занимаюсь, не правда ли? Такой уж я — Руфус! Ха-ха-ха… — И правда, ха-ха… И какие же у нас дальнейшие планы? Долетим до Утопии на отрыжке Лотти? — Ты думаешь, это возможно? — дергается Руфус с какой-то вымученной надеждой, а потом досадливо морщится. — Ну конечно нет, что за бред. Мы… думаем над этим. Сигнал тревоги, назойливо зудевший до сих пор где-то внутри, вдруг предательски замолкает, и Тони становится по-настоящему не по себе. — И вообще, у меня много дел. Если тебе больше ничего не нужно, я пойд… Тони дает ему последний шанс — просто чтобы убедиться окончательно. — Слушай, Руфус. Тот останавливается и смотрит на неё в недовольном ожидании, в глазах его легко читается готовность отвертеться от любой просьбы и вопроса. — Помнишь моего брата, Гарольда? Они с Гризи ждут пополнение и передавали тебе привет. — А… Да, конечно, помню. Да. Передай им тоже, что-ниб… Удивленное «удь?» Тони уже не слышит, решительным шагом удаляясь в сторону жилого сектора. В последние пару лет совместного проживания Руфус показательно раз в месяц отсылал матери Тони письмо (или посылку — если умудрялся найти очередной ядовитый порошок или листового угря) с благодарностью за то, что та не произвела на свет никого, кроме самой Тони, и этим самым спасла мир от пресыщения кровожадными стервозными истеричками. А Гризи звали старую аквариумную рыбку, которую Руфус однажды запек в именинном пироге, и несколько часов после этого громко извинялся перед её неупокоенной душой на крыше дома Тони под угрозой лишиться руки или загадочного «чего-нибудь еще». Удивленная Гоал открывает ей дверь и приглашает войти. Она хорошая девочка, эта Гоал, и неожиданно умеет отрываться, несмотря на наружную прилежность и правильность. И если бы не эта странная «руфусопромежуточная» атмосфера между ними и любопытствующее ожидание сцен противостояния от окружающих, они даже, пожалуй, могли бы неплохо общаться. Но прямо сейчас у Тони совсем не то настроение, чтобы звать кого-то выпить на выходных. — Вы стерли ему память? — спрашивает она, закрыв за собой дверь и проигнорировав предложение чашки чая. Гоал непонимающе хлопает глазами. — О чем ты говоришь? — Не притворяйся. Я пришла не защищать права бесполезного куска хлама в его голове, идея вообще неплохая. Но если вы решили промыть мозги всем нам, то я определенно буду против. — Я совсем тебя не понимаю, Тони. — Руфус. Гоал едва заметно вздрагивает, бросает строить из себя гостеприимную хозяйку и отводит взгляд. Тони это совершенно не нравится. — Я знала, что ты сразу поймешь, — Гоал говорит куда-то в сторону, и её даже не хочется за это стукнуть. — Просто не думала, что ты вообще с ним заговоришь. И его просила избегать по возможности разговоров с вами, хотя бы первое время. — Так я права? Вы стерли ему память. Или даже… — мысль прокатывается неприятной темной волной и будто даже приглушает мягкий комнатный свет. – Нет, не только память, он же всегда такой был, пара-тройка или десяток лет воспоминаний ничего бы не изменили. Да вы ему… личность переписали. — Тони, послушай… — Я еще раз повторю, мне плевать, если это ваш способ обезвредить Руфуса, но если вы собираетесь еще кого-то… — Тони. Гоал смотрит серьезно — и во взгляде её палач с занесенным топором. За крепким стеклянным окном во всю стену в обзорном отсеке непривычно большое солнце. Оно наконец-то кажется реальным без закрывающей его занавески депонианского воздуха, но оказывается всего лишь чуть ярче любой старой лампочки. — Хэй, Тони. Если хочешь убить легкие — я могу приготовить тебе специальный коктейль. Назову его «Последняя затяжка». Лонзо появляется за спиной из ниоткуда, смотрит на горку окурков под ногами и вздыхает. — Дела совсем плохи? Тони опирается предплечьями на перекладину ограждения, держит в зубах сигарету и не поворачивает голову. — Ерунда. — Хочешь об этом поговорить? Хвост светло-рыжих волос забавно дергается, когда Тони отрицательно качает головой. — Уверена, что не надо сообщить Старейшинам или еще кому? Если уж Руфус и правда что-то задумал… — еще одно покачивание, и Лонзо отступает. — Ладно, если что, ты знаешь, где меня искать. Тони кивает и машет ему рукой, все еще не оборачиваясь. Выдыхает очередную порцию дыма в солнце, попадая в разделяющее их стекло, не в силах отвести взгляд. Табличка на стекле рядом убедительно просит не допускать воздействия солнечных лучей на глаза дольше пяти минут во избежание солнечных ожогов, но Тони не смотрит на неё, и даже если бы и посмотрела — не поверила. Щеки обжигает солеными дорожками и щиплет глаза — от дыма, от солнечного излучения, от разряженного воздуха, от скуки, а черт его знает — а Тони не может ни моргнуть, ни обтереть лицо рукой. Солнце чуть ярче старой лампочки, но Тони так темно, что перестать смотреть на него хоть на мгновение страшно.