Ради всего живого.

Изредка, в минуты отдыха, после всей беготни от реальностей (или одной целой - реальности), Рик задумывался о своём прошлом, виной чему был чаще собственный внук, пытаясь безуспешно его уничтожить в своём сознании. Все его воспоминания делились на довольно простые группы: хорошие и плохие. Но капля дёгтя портит бочку мёда, и старый гений с горьким оскалом в такие часы потирал виски и пил спиртное, не желая быть зависимым ни от чего и ни от кого. Он шёл против системы преклонных лет маразма, когда, собственно, созерцают пройденный путь. Рик не умел не соглашаться с самим собой, в поразительной степени им управляя, хоть со стороны это выглядело полным безумием. Учёный, в принципе, не интересовался внутренним миром Морти, но всем болел за него и переживал, практикуя свои теоретические знания в смертельно опасных, но делающих крепче приключениях. Ну, как понимать, не интересовался - понятия о счастье и жизни Смита-подростка были скудными и неправильными, или хотя бы в не полную силу осознанными, но, как в любом человеке, он имел весомые зачатки, которые добрый дед Рик взращивал на своё усмотрение. Разница в возрасте была велика, но особого вреда это не приносило и не могло приносить. В свою очередь Морти тоже глубоко не лез в сознание Рика, поверхностно считая своего чокнутого родственника мудаком. Но взрослеющий мальчик стал чаще осознавать, "что такое Рик Санчез и с чем его едят", отчего Морти метался из стороны в сторону. Юноше нужна была сила и поддержка, особенно в этот гребаный период отрочества. И Рик, как стало более заметно, всегда находился рядом. Это сближение порождало откровенные мимолётные разговоры, из которых гений всегда выходил сухим и был собой и своим ответом доволен. Но пришёл злосчастный момент, когда Морти, даже не всерьёз, спросил Рика о бабушке. И это, возможно, стало наивысшей точкой кипения бытия учёного сейчас. Доселе Рик свободно упоминал мать Бэт в беседах с дочерью, обыкновенном житейском общении, и особого труда говорить об этом человеке ему не приносило. Но имя оставалось в тиши... И всё оставалось в глухих чащобах измызганной души Рика. Дед решил молчать и просто ничего не говорить, в ответ лишь зашипел на интересующегося и попросил заткнуться относительно этой темы навсегда. В крайнем случае, до поры до времени. Унылый солнечный день, с застоявшейся "хорошей" погодой, какие обычно бывают весной. Она сидела в кресле и поглаживала корешки тома классификации живых существ. Наконец, "от корки до корки". Она грызла гранит науки напару с Риком, хоть их пути по сути отличались. Сейчас просветлённый взгляд касался пустых зелёных стен, увешанных старыми вышивками в деревянных рамах. Но он проходил сквозь бренную преграду, смотря туда, куда нужно было всему естеству. Это девичье, с виду самое обычное, существо жаждало раздвинуть границы известного мира до желаемых открытий, и с грохотом оставив книгу на журнальном столике, она вскочила и быстрым шагом отправилась в свою комнату, где толстенная тетрадь вновь наполнилась новыми предположениями и химическими формулами, расчётами на несколько лет вперёд. Рука неприятно ссаднила, но это не мешало общему делу. Совсем. - Д-да, Морти, при совместном опыте я обжог её серной кислотой, но в малых концентрациях. Ожог не сходил около недели, а она сердилась, просто сердилась, Морти, ведь я тогда даже не извинился, - без эмоционального выделения произнёс Рик, крепко держа штурвал корабля. Этот домик принадлежал ей по наследству, и она сетовала на Рика за потолок, постепенно покрывающийся чёрной копотью, за пол, чьи половицы были нещадно поломаны новым оборудованием, ярко контрастирующим со всей скучной и тёплой обстановкой помещения. Она нередко специально не следила за огнём, и рыба или мясо, купленные на последние деньги, подгорали назло эгоистичному Рику. Он ей не возражал, в последнее время он ей не возражал вообще, отдаляясь всё увереннее и увереннее. Она понимала, видела и ощущала мощь Рика, которая разверзалась бездной перед их ничтожными традиционными отношениями. Она пыталась любить условно, но чаще осознавала, что так не умеет. - Мать твоей матери, Морти, э-э, не хотела считаться с моим мужским менталитетом, который превосходил её во всём. Понимаешь, в т-таких случаях обычно женщины как подпорка, и это действительно не унизительно, Морти, так должно быть всегда. А она была другой. Видела во мне соперника, отталкивала плечом... Я был выше её всё равно, и ничего не замечал. Ничего, Морти. Она любила Рика так, как только можно любить человека. ...И за это нещадно ненавидела себя, постоянно борясь со собственным самолюбием. - Как считаешь, возможны ли мои утверждения? - Относительно электродиссоцации? - Да. - Всё возможно. Она не вздыхает тяжело, лишь отворачивается и завязывает волосы. Медленным шагом направляется в свою комнату... Странно, но она не верит в то, что Рик когда-то переступит этот порог, хотя бы для собственной нужды. Холодный, как океан, которым упивается и не может упиться, вытирая безмолвные, неразделённые слёзы. Он сидит за кухонным столом и не оборачивается на закрывшуюся дверь. Ему это просто-напросто не нужно. Сильная, она не выходит за побагровевший кусок дерева, закрывающий её от всего происходящего извне, чтобы обнять Рика сзади и поцеловать в шею. Прижаться щекой к сальным растрёпанным волосам, пахнущими табаком. Она знает, что он не отреагирует на это. Но как хочет заглянуть в душу гения!.. Отыскать хоть малый отклик, хоть частицу признания и уважения, отданными уже ей ему. От себя. - Твоя беда, что ты постоянно что-то ждёшь. Заржавеешь, - говорил пьяный Рик поздним зимним вечером, придя через несколько дней отсутствия. - Смеёшься? - хрипло отвечала она, закусывая губу. Затем она опирается ладонями о стол перед креслом, на котором восседал полусонный учёный. Смотрит пристально, глаза в глаза, отчего Рик чувствует колкий озноб. - Зачем? - отчаянно шепчет она. - Зачем ты?.. - Ес-если бы она нашла не меня, а какого-нибудь простака-неудачникаэ-э, вероятно, была бы счастливей. Могла бы пользоваться им, как пользовался я ею. Но это не произошло, Морти. Знаешь, почему? Сраная судьба не любит доминаторов. Я держался за неё, не замечая, что делаю больно... Что, наверное, поэтично, а? Шло время, шло, как в реалистичных сказках. Она пришла на его рабочее место, села на стул, пододвинув его как можно ближе к учёному. Он не отвлекался от дела, лишь на несколько мгновений остановился, показывая, что он готов выслушать пришедшую. - Какие у тебя планы на будущее? - сухо интересуется она. - Ты о чём? Наступила напряжённая тишина, где один лишь скрип гаек и отвёртки был чётким и свободным. Вдруг одна из деталей упала на пол, она нагнулась, чтобы поднять её, подала обратно. И будто этот звонкий звук металла заставил продолжить: - Я о работе. Которая бы нравилась тебе, Рик. Твой талант... - Не надо, - он поднял глаза, протянул пыльную руку, весьма неожиданно, что она не сразу сцепила его пальцы со своими. Сглотнув, заговорила вновь. - Ты говорил, что ненавидишь человечество, но какой смысл в твоих изобретениях? Всё для себя? - Хочешь спасать планету, я тебе не запрещаю. Но содействовать с тобой не собираюсь. Это гиблое предпринимательство, рано или поздно люди задохнутся в рукотворном дерьме. - И ты можешь так спокойно рассуждать?! - вспыляясь, но не вскакивая, а крепче сжимая руку Рика, выдохнула она. - Разве ты не из этого числа? А я? Он не стал договаривать, уступительно промолчав. Этот гений истязал её, не давая воплощению задуманного... - Мы как ионы в растворе, чья прежняя связь разрушена электрическим разрядом. И всё не можем определиться, кто катион, а кто анион... Не смотри на меня так, да, возможно, выжила из ума! Крыша поехала! Но это так, Рик, и я хочу сказать, что люди, которые любят, это демоны, сжирающие друг друга посредством неутолённой или переизбыточной страсти. Вот, - небрежно кинула она и захотела вырваться, но Рик встал из-за стола, не отпуская её. Подошёл, прижал крепко голову к своей груди. Он гладил её, старался говорить как можно более убедительно: - Успокойся, дура. Тихо. Я люблю тебя, слышишь? Всё будет, успокойся. Как бы ей хотелось в это верить. Слепо верить, не оглядываясь. Но она знает цену этим словам, и пусть она дура, но дура умная. И всё же, пока они оба были так далеки от истины... Она старается не зарыдать, не измочить своими слюнями тёплую майку Рика, сжимая её и оттягивая вниз, всю свою боль перемещая лишь в нервную дрожь. - Ты только мой, Рик, только мой... И он снова молчит, молчит, гладя её голову ласково, глотая безмерную тоску и глядя вперёд, будто выискивая образ поставленной цели, которую, как он думает сам, никому нельзя рассказывать. Ни с кем нельзя делиться этим. И что выше - любовь к этой женщине, человеку, или самолюбие? Почему надо постоянно стискивать зубы? Чтобы не ранить чужую душу или не спугнуть тайны бытия? - Я не был её, Морти. Она неэ-э была моей. Мы не давали никаких обещаний и обязательств, она даже мне не была супругой... Мы вполне могли существовать... жить рядом с друг другом, не имея показных фишек, как у твоего своенравного отца. Или что-то в этом роде, Морти... Знаешь, не задумывайся. Всё-ё, забудь. Он любил, когда она делала массаж головы. Тщательно, нежно, и будто всё вновь возобновлялось, свежело и хорошело. После она обязательно сделает какао и уберёт пенку со вскипевшего молока, принесёт Рику и он бледной рукой примет кружку, благодаря её шёпотом. Она незатейливо улыбнётся, потянется, разомнётся, раздвигая шторы и встречая мокрое утро. Пасмурное, затемнённое сизыми тучами. Они обожали сырость. Обожали запах земли, раскрывая одно лишь большое окно. Ночной дождь остатками стекал с крыши, а она подставляла ладонь, и, когда та наполнялась водой, брызгалась в Рика. Тот морщился и смеялся. - Тебе всё равно, что я болен, - говорил он слабым голосом, но сохраняя улыбку. - Нет. Подумаешь, болен! - дразнилась она, всё же закрывая настежь зеркало умытых улиц. Шторы тихо вздрагивали и успокаивались. - Всего тридцать семь и пять, Рик. - Для мужчин эта температура проходит в тяжкой стадии, чем у женщин. - Знаем, - щурится она, скрестив руки на груди. - Как будем сбивать? Рик с лёгкой улыбкой поглаживает ворсистую обивку дивана, на котором сидел, и неопределённо пожал плечами. Затем он поднимает глаза на неё, смотрит любовно, но вмиг судорожно откашливается. Она же словно статуя: смотрит так, будто видит Господа Бога. И дело даже не в том, что Рик за последние месяцы достаточно оброс, и, наверное, даже не в том, что он подхватил простуду. Она подаёт стакан тёплой воды, учёный кивает, принимая и выпивая тот залпом. - Хочу спать, - вздыхает он затем и опускается на холодный диван. - Спать... Она бережно поправляет одеяло, садится рядом. Она вновь и вновь смотрит, и будто взгляд её слезится от вырывающейся наружу теплоты и любви, которые восполняются ежедневно, ежечасно, ежеминутно!.. Она всё чаще думает о нём, всё чаще борется сама с собой, то ломая построенные границы, то снова сооружая и разбрасывая в прах. А всё меняется, когда она чувствует живого Рика. Не образ, выдуманный ею, а настоящего человека, со всем мешком его недостатков и проблем; полностью рождённого огромной Вселенной, по другим схемам и чертежам, мотивам и принципам - это нечто другое, некто... - Спи. Конечно же, спи. Рик подумал, что, наверное, уже сморозил что-то лишнее, да и вообще - зря подхватил мелочную мысль внука. Маленькому Морти всё знать не обязательно. Да и что это ему даст? Эта глупая история любви. Ровным счётом, ничего, кроме как укажет на ошибки обычных людей в своих взаимосвязях. "Это, Морти, тебе чистая химия, эволюция" - повторял не раз пьяный в стельку Рик о высших чувствах, и оказывался прав. Но в том-то и дело, что только с точки зрения той же самой химии. Бедный Рик - возможна ли прореха в действиях гения? Да или нет?.. А ведь Рик до сих пор не выпутался из этих сетей, не нашёл решения проблеме. Это ли не указатель, что... - Рик, ты ид-идиот?! - ошеломлённо произнёс мальчик, когда тарелка в полёте описала триста шестьдесят градусов вокруг своей оси. - Надо меньше пить! - Надо меньше тебя слушать, Морти. Подросток хотел было возразить, но осёкся. Скупая, не потому, что мужская, больше потому, что Рика, слеза остановила Морти, не дав вырваться бессмысленным нравоучениям наружу. Наоборот, он с каким-то неприятным ощущением отвернулся к окну, и в его голове болезненно пронеслось всё своё, давнее и настоящее, которое сдавило его глотку обидой и тоской. Морти Смит понял, что такое - очень тяжело. Вот здесь. Рик вновь просчитался, и газ, вошедший в реакцию, с силой прорвался сквозь стеклянный шар. Он что-то недовольно проскрипел, затем, не сдержавшись, громко и отчётливо ругнулся. Долгий эксперимент не удался... Учёный неожиданно смёл всё со стола, что старательно собирал, подправлял, ремонтировал целую неделю. Целых семь воодушевлённых дней! И всё насмарку!.. Для Рика это было немыслимо. Он с разрывавшей изнутри досадой плюхнулся на диван, стоящий у него в лаборатории. Он лежал, с силой проводя рукой по лбу и стоящим торчком волосам, кривил рот, щурил или распахивал глаза. Вскоре он просто не смог бездействовать, вскочив и начав прошагивать от угла до угла, от стены до стены. Он метался от пустого места, где якобы к нему приходило озарение, до кавардака, который он устроил. Видя всю эту безнадёжность, его глаза панически отправляли полученную информацию в мозг, и где-то на психологическом уровне Рик взрывался, неистовал. Проще было бы отпустить руки, уйти в затяжную депрессию, а затем снова, уже спокойным, вернуться к своему любимому делу. Но в том-то и курьёз, что учёный не мог предаваться слабостям. Он не искал лёгких путей, всё переворачивал с ног до головы, шёл своей дорогой. И что-то получалось. Не что-то, практически всё!.. Но Рик - Рик был всего лишь человек. И он имел какую-никакую биологическую основу. Так учёный постепенно скатывался к привычке употребления высокоградусного, как разгрузка для отчаявшихся мозгов. Поначалу алкоголь действовал по плану - глушил в Рике все чувства, все ощущения, и поэтому восприятие окружающего было невозможно. Но каким-то чудом, будто сам Бог направлял эту незаурядную личность и оберегал её, учёный выпутался из этих факторов. И "горячее" разогревало не только организм, но и идеи. Да, зависимость. Но теперь это превратилось в своеобразное топливо, которое двигало Рика туда, куда было нужно, отодвигая на задний план всё остальное. Только вперёд и только наука. Этот девиз крепко схватил свою удачную жертву, на несколько долгих лет оставив в своих безумных объятиях... Да, "пить" и "польза" синонимами не назовёшь, и чушь, что Рику выпивка была в помощь. Это, бесспорно, подрывало его здоровье, деформировало внутренний мир, увеличивая, к примеру, молодую печень, но всегда было "но". Почему-то было и Рика это устраивало. Он пил, потому что любил Науку, потому что любил себя, пил много, потому что плевал на себя. И эти два противоречия, на которых основывается существование гениального изобретателя Рика Санчеза, породили такое весомое открытие, как портальная пушка. Но, возможно, беда Рика в том, что учёный пытался взять корни истины и сотворения за горло. Усмехнуться им в лицо и сказать спасибо. Он не считал родную Землю чем-то важным в своей жизни. В будущем он будет знать миллионы продвинутых, кардинально отличных от этого миров. Он будет достигать своих желаний и целей. Он будет исполнять собственные мечты, нещадно идя по головам, потому что, как правило, они были ниже его ступней. Неизвестно, какая поджидает поэтому его смерть. Хладнокровно ждёт своего часа. Знает, как, где и когда. Знает, почему и зачем. Всегда знает больше, чем Рик сам. ...На возню в комнате, где был учёный, пришла она. Облокотившись о створы дверного проёма, она наблюдала, как Рик бьёт стену побелевшими пальцами. Бьёт сильно, и после первых двух ударов на кулаках появляются ссадины. Она закусывает губы, мчится к нему, выхватывает его злость и прячет в себе. Не удерживается, даёт, словно мать непослушному ребёнку, подзатыльник. Рик не шипит и не злится на неё, он лишь воспалённым взглядом просачивается сквозь её тело, тяжело дыша. - Идиот! Что такое?! Что случилось? - хватая его лицо, покрытое колкой щетиной, своими холодными руками, кричит она. Кричит, потому что по-другому учёный не слышит. Рик вырывается и остервенело шагает к столу. Хватает бумаги, пробегаясь по содержимому опытными глазами. Но цифры и числа сливаются с арифметическими знаками, с посторонними рисунками по краям листов. В этом состоянии что-то решать бесполезно, потому что Рик сейчас - это вулкан, разъярённый, жгучий, страшно обиженный! Всё его состояние описывается лишь непримиримым осознанием проигрыша. Это как-будто ломает, выворачивает изнутри, и ничего невозможно поделать с собой. - Хорошо, давай разберём всё по порядку, - уже более тихо говорит она, ближе подходя к учёному. - Порядок нужен для дураков, - страдальчески процеживает слова Рик, почти что завывая. - А ты - кто?!... Какая разница, Рик, если это поможет общему делу? Побудь же немного дураком. Он мотает головой, срываясь на истерический смех. - Я разберусь сам. Иди, - успокаиваясь, посерьёзневшим тоном хрипит учёный. - Хватит! Я устала... Хватит, - растерянно повторяет она. - Я сейчас буду, - говорит и удаляется из комнаты. Рик провожает её пустым взглядом, и когда тело женщины уже нельзя заметить глазами, он опускает голову, и начинает пустеть уже сам. Часто дышит, потому что хочется что-то сделать, но это невозможно - сил нет и как раз нужного порядка хотя бы в голове, во всём организме болезненно колеблется запертая энергия, и это отвратное ощущение. Но учёный борется и вдыхает поглубже. Выдыхает. Так его мысли постепенно устремляются в другое русло, и в это время Рик стоит неподвижно и выглядит со стороны немного глуповато. Он не замечает, как подходит она, обнимает его сзади, и спина его становится мокрой... Так минут десять стынет горячее какао, с поверхности которого обязательно убрана пенка. - Дел-делай так Морти, как считаешь действительно нужным. Бога нет. А если есть, то запрос на тот свет будет обрабаэ-этываться о-очень долго. Ведь, ведь, Морти, он же не может один и за всех... Я, э-э, понимаю, что у него целая армада из ангелов-агентов, и что Дьявол по-тихому творит аферы - мне всё равно, Морти - но он же ничего не может. Однако... Вообще, М-морти, всегда для дырки найдётся затычкаэ-э, понимаешь?.. - с красными глазами изрёк вздохнувший Рик, быстро переменив тему... Всё! Больше ни слова! Ни слова!.. Она только что пришла из магазина, застав Рика разговаривающего по телефону. Это явление было настолько редким и неожиданным, что с слегка побелевшим лицом она застыла в дверях, не разжимая пальцы с полными пакетами. В конце коридора стоял взволнованный учёный, одна рука которого покоилась на бедре. Рик всегда был очень худым, а сейчас он как будто похудел ещё вдвое: его лицо выражало крайнюю серьёзность и озабоченность, он кивал голосу из трубки, изредка проделывая круг вокруг своей оси. - Что?.. Да, да! - неожиданно крикнул учёный хриплым голосом, быстро оживившись. - Конечно. Конечно. Нет, я всё понял... Доброго, - и он с грохотом положил трубку. Положил, но не отпустил. Так он стоял долго, пока не встрепенулся, метнувшись к ней. Схватил за плечи, и она с испуганным лицом всё же выпустила покупки... Семь яблок разом выкатились из сетки на пол. Но никто не обратил на это внимания. Рик рассматривал её. А она - только с неописуемой тревогой - его. - Мне надо уехать. - Нет. - Завтра. В шесть. - Нет... - В другой штат. Далеко. - Не-ет. - Надолго. Может быть, навсегда. Она широко распахнула глаза, будто вся серьёзность момента без промедления дошла до её понимания лишь сейчас. Вдруг... в ней что-то щёлкнуло. Всё перевернулось. Кругом... Она с железным лицом, но с живыми, горячими глазами отстранилась, уступая Рику дорогу. - Она так хочет. Ей так надо. Пусть. Иди. Учёный с жалостью смотрел на неё. Смотрел, прекрасно понимая, о ком, или о чём она говорит... Приступ мигрени заставил Рика зажмуриться, сжать в одной ладони лоб и отвернуться. Шагнуть в сторону, раздавив яблоко... И их осталось шесть.

***

Несколько часов она стояла около входной двери, регулярно повторяя "Иди". Рик за это время неоднократно пытался успокоить её, насильно брал на руки, но она яростно отбивалась, повторяя, что будет ждать, пока он не уйдёт сам. В конце концов, разозлившийся учёный ушёл в свою комнату собирать вещи. Рано утром ему предстояло уехать. В другой штат. Надолго, а может быть, и навсегда. Если бы Рик и правда хотел помочь разбитой горем женщине, он всё-таки взял бы и... Нет. Он просто бы никуда не делся. Остался рядом с ней, лишившись имеющегося будущего. Но всё-таки страсть к неизведанному оказалась сильнее, чем всё влажное, липнущее, тёплое, родное. Чем просто Она. Рик всё помнит. Да, именно всё. Когда остаётся в покое, остаётся один. Он ужасно боится одиночества, потому что знает, что это такое не понаслышке. С большой вероятностью, считает он, это судьбоносное наказание за ту дерзость, когда он предпочёл стать волком, белой вороной, саркастическим гением-изобретателем. - Я люблю тебя, Морти. Я люблю тебя, милая, Бэт. Я люблю тебя, Саммер, очень люблю. Я даже люблю вашего Джерри, - шептал в ночной тишине Рик, после всех бесшабашных гулянок с внуком. Его выматывала глухая печаль с острой болью. На чистоту. "Рик. Привет. Я ничего не могла придумать лучше, чем взять карандаш и бумагу и написать тебе письмо. как дрожат руки. И как хорошо, что ты выслал свой адрес. Рик, любимый мой Рик, я беременна. Я простила тебе всё за это время ожидания. когда ты перестал существовать рядом я питалась твоим духом. Но я слишком быстро всё съела. И мне стало не хватать тебя. Приезжай, пожалуйста, Рик, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. как мне приехать к тебе?!!! Я беременна. Я хочу к тебе приехать. Что меня держит, не знаю. я беременна. Рик, люблю тебя. До скорой встречи" - Рик перебегал со строчки на строчку. Его взгляд туманился, с остротой прояснялся на важных местах, и снова туманился. И было совершенно не важно, как грамотно слова шли на обработку: наоборот, их скорый выкрик из-за строчных после точек лишь сильнее стягивал учёного до предела. Хмель с быстротой выветривался из организма, а в груди заныло, заныло, так сильно, что Рик... До этого он получил старое письмо по почте, ещё утром, а к вечеру весело выпил с новым дружком Мартином, и теперь, холодным зимним вечером, он ждал на автобусной остановке транспорт по назначению, чтобы вернуться в маленькую съёмную квартирку, завалиться спать и ни о чём (а уж тем более - ни о ком) не думать. По сути говоря, его уже ничего здесь не держало. Конечно, он продолжал заниматься наукой, приобрёл новые труды по физике: механике, термодинамике, электродинамике, а также новый опыт в создании изобретений. Он довольно успешно шёл к своей феноменальной в скором мечте. Единственное, что он часто недоедал, имел нужду в деньгах, ведь те люди, которые заинтересовались его нечаянными разработками, которые нашли и разузнали о них всё незнамо где, уже имели другую цель, другую мотивацию к обеспеченной и беззаботной жизни, бросив, как говорится, на произвол вдохновенного учёного. Но Рик легко порвал всё равно ненадёжные связи, углубившись в своё дело практически полностью... Он лишь просто засунул руки в карманы. Обнаружил письмо. Достал, смеясь... С непонятным чувством прочёл имя отправителя. И распечатанный конверт мигом очутился на земле, а поблёкший немного лист бумаги отчаянно задрожал в пальцах мужчины. ...пошатнулся, облокотился на металлические стенки, а позже просто рухнул в сугробы, как раз под круг света неонового фонаря. Учёный зарылся лицом в обжигающий снег... Наверное, любой невнимательный прохожий мог подумать всё, что угодно. Но если сесть рядом и прислушаться, то можно услышать грудные, пьяные рыдания, до ужаса искренние... Откровенные. Падал снег. Белый-белый... Близился 1983. На конверте погода размывала чернила, которыми были написаны всего четыре цифры на месте даты отправления - 1, 9, 8 и 0. 1980.

***

На следующее утро Рик остервенело, с высохшим лицом, которое приобрело множество теней от бесчисленных ударов годов, скидывал с полок всё нужное в объёмистый рюкзак. Он был невыносимо в плохом самочувствии, будто серое лезвие какого-то жестокого игрока судьбами прошлось по его свободной, всегда выставляющейся напоказ душе. Учёный собрал все последние деньги, всё до мелочи, до последнего цента, и оставив свою прошлую жизнь в далёком "позади" и практически "несуществующем", вихрем понёсся по лестнице высокого дома, и каждый шаг отдавался звонко-растворяющимся в помещении шумом. Рик направлялся домой. Знал ли он, что с каждым его вдохом она писала новую букву, и крупные слёзы горошинами катились с щёк, разбиваясь вдребезги на бумажном листе. Да, она писала новое письмо. Но писала их множество, однако сочла нужным их не отправлять, оставлять у себя в памяти. Зачем они Рику?.. А, оказывается, были нужны. Но теперь, сейчас она писала последнее. Точнее, признавалась. Признавала своё поражение, возносясь на небесные вершины "седьмого" типа... "Давай так. Я не буду писать твоё имя. Мы прекрасно знаем его. А мне почему-то трудно это сделать. Знаешь, я очень долго думала, почему ты мне не ответил. Мне подсказали: моя беременность тебя напугала. А ведь у меня даже в мыслях этого не было. Рик, ты уже очень большой. Вот, не удержалась. А поклялась, что буду думать над каждым словом, над каждой точкой. Хорошо.... Рик, у нас девочка, я назвала её в честь твоей матери Бэт. Приезжать, не приезжать, решать только тебе самому. Ко мне спустился ангел ночью. Он был не в белых одеждах, а в как будто застиранных, представляешь? Но глаза его сильно сияли. Он просто побыл рядом со мной, посмотрел на Бэт в кровати, и улетел, вспорхнув. И я всё поняла. Поняла, что ты мне был послан. Я тебе была послана. Мы родственные души, Рик. Я люблю тебя. И мне, наверное, не передать того, что я вкладываю в эти три слова. Мне жить без тебя - это выживать. Но мне достаточно просто понимать, что ты есть, и что твоя живая, да даже мёртвая, прости!!! материя является магнитом к моим ржавым металлам. Что ты был рядом со мной. И мне и правда не надо ничего в этом мире, кроме как тебя и счастья всего человечества. Пусть будет огонь, вода и лёд. Рик. Останься навечно в круговороте любви. Ради всего живого". Строки будто стонали взаперти, рвались наружу, к своему второму желанному обладателю, но уже как будто явно понимали, что обречены на глухую смерть. Почта, чувствующая себя виноватой за прошлый случай с завалявшейся на складах письменной мольбой, с невероятной скоростью протягивала руки с письмом до другого почтового ящика, но в одном направлении, а Рик по инерции двигался в другом, и пустое место, точнее, место слияния линии бесконечности, ужасающе равнодушно оставалось в безмолвной тишине. Это всего лишь миг, который преодолевает, проходит каждый, потому что так незримо велено кем-то. Или чем-то. Она была младше Рика на семь лет, намного сдержаннее и спокойнее внешне, привлекательнее со своим миловидным лицом и блондинистым цветом волос. Но нет, ни она, ни Рик не были чертовски красивы. Скорее, чертовски самовлюблённы. Но в них было хорошо заметно то, что многим якобы не нужно, а остальным это кажется прекраснее всего на свете. И им обоим показалось в друг друге именно это. Неважно, наверное, где и как встречаются предназначенные, если они уже встретились и вместе. Важно, выдержали ли они оба испытания тандема. Важно, остались ли счастливы. Любой звук в области входной двери того же домика был полон ожиданий на его возвращение. Это - не надежда. Это - вера в то, что он обязательно придёт. И, скорей всего, она не сильно удивилась, встретив на пороге промокшего до нитки Рика под дождём, который лил уже вторые сутки. Но будто её поразило в самое сердце - тогда она всё же не устояла на ногах, удачно упав на стул, стоящий около стены.

***

Рик сидел в полной пенной ванне, вдыхал запах мыла и горячей воды, а она с умиротворённой улыбкой втирала шампунь в его волосы. Бэт сидела рядом на своём детском табуретике, удивлённо рассматривала незнакомого голого мужчину в их ванной комнате, которого мама ласково называла "твой папа". Девочка раскачивала ножками, и, немного подумав, начала расспрашивать отца обо всём: сколько ему лет, любит ли он спагетти с грибной пастой, и что если да, немного осталось в холодильнике, и почему ему нравится мыться её детским мылом, а не взрослым, которое было белым и неинтересным. - А-а где ты будешь спать? - по-детски серьёзно спросила Бэт, смотря на Рика. Мама зачем-то ушла, и они остались наедине. - Не знаю, дорогая, - ответил шёпотом немного смущённо учёный. - А ты что, совсем меня не боишься? Бэт отрицательно помотала головой. Но чуть позже показала один указательный палец. - Ну вот столько!.. Ладно, столько! - и она показала целых три, добавив большой и средний пальцы. Рик улыбнулся, рассматривая свою дочь. Он угадывал в ней своё продолжение. И не только. Белокурая головка, с слегка завивающимися кончиками, огромные глаза, красивые, тёплые глаза, манера быть отличной от всех, совершенно как у неё. Дочь учёного тоже улыбалась ему. Наверное, пока они так молча сидели, девочка совсем перестала бояться собственного отца. Вошла она. Принесла чистое полотенце, повесив то на свободный крючок. Рик всё здесь помнил. Эту ванну. Этот умывальник с узорами розовых цветов. Эти стены, покрытые плиткой живого зелёного цвета. Изменилась лишь она и появилась их дочь... А такое ощущение, будто изменилось ровно всё. Стало светлее и лучше. - Что же ты, Бэт: обними папу... Может быть, три года - срок невеликий, чтобы ребёнок смог хоть немного прочувствовать, что такое - без отца. Но Бэт немного потупилась, а всё же слезла со своего табуретика, без лишних слов обвив мокрую шею Рика, откровенно прижавшись ухом к груди Рика. Было ли это обычное послушание?.. Неизвестно. Но что-то больно кольнуло обоих родителей. Её - неясный страх, что Рик отвергнет дочь, неприятная боязнь того, что Бэт испытает это же, уже повзрослев. Его - потерянная ответственность, которая предстала так явственно в виде зеркала, отражающего слепоту Рика и показывающего чужие, забытые им чувства. И снова тишина. И снова тишина. Глухая дорога, дорога в дремучий лес людских отношений, и никогда ни у кого ни в начале, ни в конце не происходит пересечений. Каждый рвёт невыносимое так, как считает нужным. Решает так, как чувствует. Как надо. Никто не судья. Все абсолютно равны в этом сумраке тёмно-зелёной хвои и лёгкого, но пасмурного неба где-то в вышинах. Она любила Рика, и, потеряв это, эту потребность в неразлучной любви, на долгий срок, будто заново влюбилась в то, что было оставлено им - в их дочь. Дитя, которое, как известно, порождается двоими. Влюбилась, полюбила слишком сильно, да так, что ещё долгое время не могла признать в Рике то, что определяло её жизнь. Что затем?.. Затем академия, всеобщее признание, кафедра и жизнь Наукой. Почти как у Рика... Одиночество покинутой всеми Бэт. Им было тоже тогда очень тяжело, её родителям. Но что-то надломилось, не в силах держать эту массу бешеной любви... Весы круто покачнулись, и всё, всё, всё обесценилось. Пропало, исчезнув в счастливом прошлом. Значит, так надо? Значит, так должно происходить? Значит, это - ради всего живого?.. Ради Бэт, Джерри, Саммер, Морти. Ради их жизни. Потому что они ещё будут счастливы. А Она и Рик неизбежно жили, живут и будут жить в бесконечности бытия, во Вселенной, в памяти и в воспоминаниях.