Я - князь, могу дарить

      - Проходи, Алёшка, не стой в дверях, - молодой князь сделал широкий жест рукой и пропустил гостя впереди себя. - Гаврила только перед тобой из трактира пришёл, щей принёс и телятины, ещё горячей... Слышишь, как пахнет?       Корсак понуро кивнул головой и без единого слова поплёлся в комнату Никиты. Аромат горячих щей и жареного мяса, наполнивший квартиру Оленева, не произвёл на него должного впечатления, хотя обычно он мог себе позволить от души наесться только в гостях у друга.       - Что такое? - ничего не понимающий Никита поспешил вслед за Корсаком, минуя открытую настежь кухню. Заботливый камердинер Гаврила, стоило лишь ему услышать, что к молодому князю кто-то пришёл, тут же принялся щедро наполнять щами две глубокие тарелки - для гостя и хозяина. Увидев, что оба прошли мимо без малейшего внимания, Гаврила с удивлением пожал плечами, но на всякий случай взял с полки ещё два блюда для мяса.       Корсак пересёк комнату Никиты и обессиленно уселся на лавку в дальнем углу, прислонившись спиной к стене и запрокинув голову. Князь, ничего не говоря, только головой покачал с состраданием. Глаза Алексея были прикрыты, но даже под опущенными веками были видны их нервные движения из стороны в сторону. В комнату заглянул камердинер и только собрался было напомнить молодому барину и гостю, что обед готов, как Оленев тут же сделал выразительный жест рукой, тем самым велев ему пока оставить их и заняться своими делами.       - Ну что, Алёшка, рассказывай, какая беда у тебя стряслась, - наконец заговорил Никита, садясь рядом с другом.       Обычно он не любил задавать лишних вопросов, но Корсак явно был сам не свой. Князь знал, что оставлять его наедине со своими мыслями было никак нельзя, иначе тихий и мечтательный Алёшка рисковал додуматься до такого, что впоследствии может обернуться для него весьма печально. Дельный совет, полученный вовремя, вполне может уберечь его от необдуманных поступков. Правда, Алексей не очень-то любил прислушиваться к советам друзей, предпочитая действовать по своему разумению, а проще говоря, по велению собственной вспыльчивости. Тих и чудаковат Алёшка Корсак, но плохо придётся тому, кто вздумает задеть его, - откуда и берётся в нём столько сил и решимости, чтобы отомстить обидчику! Одна лишь беда, что действовал он всегда сгоряча и не задумывался о последствиях. Он мог наговорить кому и чего угодно, выхватить шпагу, замахнуться кулаком, не разбирая, кто перед ним находится. Этого и боялся молодой князь, как бы друг за время своего молчания не выносил в себе какого-нибудь отчаянного решения против того, что сейчас не давало ему покоя.       Корсак по-прежнему молчал, напряжённо дыша. Наконец, когда Никита уже отчаялся что-либо услышать в ответ, он открыл глаза и спросил:       - Послушай, Никита, у тебя есть чёрная нитка и игла?       - Есть, - коротко кивнул Оленев. - Опять мундир по шву треснул?       - Хуже, - невесело засмеялся Алёша и согнул руку в локте, чтобы продемонстрировать другу внушительных размеров дыру на рукаве. Там, где проходил шов, ткань не только треснула - её добрый кусок был почти совсем оторван и болтался, что называется, на честном слове.       - И где это тебя так угораздило? - заботливым, почти отцовским тоном поинтересовался Никита, поднимаясь, чтобы принести катушку чёрных ниток с иглой.       - Где, где... В театре, - проворчал Корсак и, опустив голову, принялся стаскивать с себя камзол. Он уже давно был ему маловат, туго натянут в плечах и короток в рукавах, да к тому же не раз бывал заштопан, но денег на новый костюм ему пока скопить не удавалось. Стипендии ни на что толком не хватало, и только позорное служение Мельпомене в дамском облачении позволяло ему кое-как сводить концы с концами.       Оленев вернулся довольно быстро, неся в руках плоскую плетёную корзинку со швейными принадлежностями. Алексей, быстро вооружившись иглой, отмотал длинный кусок чёрной нити, перекусил ее, продел в игольное ушко и принялся штопать по внешней стороне. Собственно говоря, весь костюм у него был зашит именно таким образом, ибо рукоделию прилежный отрок не обучался, а времена, когда рядом всегда была матушка-искусница, уже давно прошли.       - Как ты умудрился-то так? Опять подрался, что ли? - снова спросил Никита, про себя удивляясь, что сегодня ему, вопреки обыкновению, приходится больше спрашивать, чем отвечать. Чаще случалось наоборот, ибо к нему, как к самому рассудительному, друзья часто обращались за советами. Корсак, однако, не спешил ни спрашивать, ни отвечать, усердно работая иголкой и чуть слышно ругаясь.       - Ничего, сойдёт и так, лишь бы рука пролезала, - заключил он, когда вырванный кусок ткани был кое-как пришит на место и, сделав узел, снова перекусил нитку. - Спасибо тебе, Никита... У тебя всегда всё есть, а у меня ниток с иголками отродясь не водилось.       - Да брось, пустяки это всё, - отмахнулся князь, - сам-то ты как, цел?       - Цел, а что со мной сделается...       - Но кто-то же тебе с этим помог, - Никита кивнул на локоть Корсака, который уже успел надеть камзол и сгибал руку, пытаясь понять, не слишком ли трудно будет теперь это сделать. - Рукав сам себя не порвёт.       Алёша помрачнел, переводя взгляд на подоконник, и бесцельно уставился на стопку книг.       - Гвоздь помог... Я не заметил, что он из доски торчал, на которой декорация держалась. Бог с ним, с камзолом... Декорация чуть было не рухнула. Не пришибло меня этим сооружением, и на том спасибо.       - Куда ж ты так летел, что целое сооружение умудрился не заметить?       - Да так... Подальше от постылого места. Осточертел мне этот театр, сил нет. Давно бы уж бросил, да не могу.       На сей раз Никита воздержался от вопроса, только сочувственно качнул головой. Он знал, что от безвыходности приходится другу изображать девиц на сцене любительского театра, и будь его воля, он бы уже давно простился с этим незавидным занятием. Но та же мысль сейчас, видимо, посетила и Алексея, внезапно подтолкнув его к откровению, на которое он не решался до сих пор.       - Я уж собирался уходить, когда приехала она... Обычно она приезжает в самом начале, ещё до репетиции, но сегодня как-то обошлось. А потом оказалось, что рано я обрадовался...       Князь снова молча кивнул головой. Конечно же, "она" - это Анна Гавриловна Бестужева, богатая и щедрая Алёшина покровительница, от милостивых деяний которой он готов бежать хоть на край света. И как он сразу не догадался, что тут не обошлось без участия этой дамы?       - Ну так вот, уже репетиция окончилась, только я успел грим смыть и костюм убрать, как вдруг слышу - она за дверью! Смалодушничал я, Никита... - Корсак судорожно сглотнул, и лицо его сделалось каким-то совсем жалким. - Хоть верь, хоть нет, аж ноги подкосились. Как подумаю, во что мне её благодеяния однажды обойдутся, аж оторопь берёт. Не нужна мне её щедрость, и покровительства мне тоже не надо... Ничего не надо! Как услышал, что она к гримёрке приближается, понял, что пора ноги уносить. А другого пути не было, кроме как через кулисы и прямиком по сцене, а там - в сад...       - И по дороге ты впопыхах зацепился за гвоздь, - закончил за друга Оленев, снова кивнув головой. - Всё понятно с тобой, Алёшка, от судьбы убежать хотел, да не вышло...       - Да ну тебя к лешему! - рассердился Корсак, одёргивая короткие рукава. - И ты туда же... Не могу я уже, понимаешь? Две недели назад, когда шов у плеча треснул, Анна Гавриловна как раз и явилась. Как увидела, что я в обносках хожу, сразу давай сокрушаться... И денег дала на новый мундир, чтобы я таким оборванцем не ходил. А я не могу, понимаешь? И вернуть ей кошелёк не могу, и взять тоже! Мне эти чёртовы монеты карман жгли...       - Постой, это когда мы в среду вечером в трактир ходили? - сообразил Никита, нахмурив брови. - А ты не говорил, что это Анна Гавриловна тебе на камзол дала...       - Да ещё чего! - буркнул, разозлившись, Алёша. - Я только рад был поскорее от них избавиться. Тянули они меня, как якорь на дно... Не хочу, чтобы она думала, будто бы я её милостью живу. Когда сам себе на новый мундир накоплю, тогда и сошью, а так - не хочу... Уж лучше всем вместе собраться да вас на эти деньги угостить.       Корсак не стал раскрывать всех карт и умолчал о том, как однажды директор навигацкой школы более чем ясно дал ему понять, от чего стала напрямую зависеть его судьба с известных пор. Пожалуй, ни один из друзей не боялся вылететь восвояси так сильно, как Алексей. Он по-прежнему бредил морем и не видел для себя другого призвания, кроме как провести жизнь в дальних плаваниях, открывать неизведанные земли и, вполне возможно, войти в историю России-матушки. И ведь кому скажешь - засмеют... А он был вынужден ради этого терпеть, сносить унижения на сценическом поприще и, что самое ужасное, по возможности отвечать на внимание Анны Гавриловны как можно более благосклонно. Что значила для него эта благосклонность! Алёшка готов был провалиться со стыда, принимая из рук благодетельницы увесистый мешочек с монетами; принимать было унизительно, а за отказ, как внушил ему директор, можно было раз и навсегда поплатиться морской карьерой. И вот, когда эти деньги оказались в его руках, он не знал, что с ними делать... Тратить на себя - мерзко; раздать друзьям просто так - не возьмут, конечно. Вот и решил Корсак сводить их в трактир, соврав, что этакое счастье ему привалило с разных сторон: часть в театре получил, ещё часть - родня выслала. Кое-что ещё оставалось на дне кошелька, но юноша решил приберечь эти деньги, чтобы угостить курсантов ещё раз.       Зато для Никиты всё вдруг стало ясно, как Божий день: и как он сразу не сообразил, с чего это вдруг Алексей стал так богат! В тот день у него с Гаврилой состоялся тягостный разговор о делах семейных, после чего молодой князь Оленев окончательно пал духом, пришедшее из дому письмо от отца читать наотрез отказался, и до вечера все его мысли были заняты исключительно этой беседой. И только сейчас вспомнил он, как щедро угощал их Корсак, как говорил что-то про родственников... Да ведь вся Алёшкина семья состоит из него самого да матери, которая сама еле концы с концами сводит, не говоря уж о том, чтобы ещё и сына так обеспечивать. Как он, дурак, пропустил эту откровенную ложь мимо ушей?       - Ну ты даёшь, Корсак, - развёл руками Никита, - я уж думал, ты опять со своими семинаристами подрался... Ты вот что, садись есть, пока щи совсем не остыли, а я что-нибудь придумаю.       - Да что ты тут придумаешь, - отмахнулся Корсак и обречённо вздохнул, но молодой князь его уже не слышал. Кликнул Гаврилу, и тот немедленно явился с обедом, расставляя на столе в комнате барина тарелки с мясом и ещё слегка дымящимися щами. И Алёшка, несмотря на все свои печали, не устоял перед таким искушением.       Видя, как друг уплетает щи за обе щеки, Никита повеселел и с мягкой улыбкой призадумался. Отвадить от него знатную благодетельницу ему не под силу, но можно попытаться возвысить Корсака в её глазах. На те обноски, в которых он ходит, и вправду смотреть жалко... Какова несправедливость: ему, Никите, отец присылает дорогие костюмы, которые он почти никогда не носит, чтобы не выглядеть сущим барчуком среди друзей, одетых куда поскромнее. А Корсак донашивает свои скудные пожитки до последнего, ибо нежданно свалившуюся на его голову барскую милость принять не может...       И тут Оленева посетила блестящая мысль, как озаряет тёмную ночь внезапный удар молнии. А почему бы ему самому не помочь Алёшке? Ведь у него, кажется, есть то, что подойдёт ему как нельзя лучше... Впервые за последнее время Никита без досады подумал об отце и его подарках, которые он обычно считал щедрым откупом от незаконного отпрыска. Князь Оленев-старший бывал в Европе и часто привозил оттуда сыну костюмы, сшитые по лучшему модному крою. Никита редко надевал что-то из подаренных нарядов, считал их чрезвычайно вычурными и франтоватыми. Но один из этих костюмов ему всё-таки нравился, ибо выглядел не слишком фасонистым, и носить его было довольно-таки удобно. Отец привёз его из Лондона, когда Никита пару лет назад гостил дома во время каникул. Сшитый из гродетура глубокого синего цвета, он сидел на юноше как влитый. Уж на что Оленев-младший был равнодушен к нарядам, но тогда невольно застыл на несколько минут, увидев, как из зеркала на него глядит самый что ни на есть настоящий молодой князь. Но каникулы имеют свойство заканчиваться, и по возвращению в Сухаревскую школу Никита снова предпочёл дорогому костюму свой обыкновенный тёмно-коричневый мундир, какой надлежит носить курсантам. Лондонский презент занял место в шкафу и покидал его лишь по особым случаям, когда кто-то из неразлучной четвёрки друзей праздновал свой день рождения. А пару месяцев назад Оленев как-то примерил камзол и понял, что носить его больше не сможет. За всё это время он здорово прибавил в росте и сделался шире в плечах, так что пуговицы едва сходились на груди, а рукава стали коротки. Так чудный синий костюм и остался бы пылиться в шкафу на веки вечные, если бы не Корсак... Точнее, если бы не терзающая его благосклонность графини Бестужевой. И почему он сразу об этом не вспомнил?       Алексей, на время позабыв о своих горестях, с аппетитом прожёвывал очередной кусок мяса и даже не заметил, что друг пристально разглядывает его. А Никита, измерив на глаз ширину Алёшкиных плеч, увиденным остался доволен. Кажется, подарок придётся ему в самый раз! Он и ростом пониже, и в плечах не так широк...       Когда Корсак, опустошив обе тарелки, устало растянулся на той же лавке в углу, Никита открыл шкаф и принялся за поиски. Не обращая внимания на его действия, гость лежал, прикрыв глаза; похоже, после сытного обеда и пережитых волнений его сморил сон.       - Алёшка! Вставай, - князь легонько тронул друга за плечо, - поднимайся, на примерку пора...       - Чего?.. - Корсак вскочил, как ошпаренный, настороженно завертел головой, и только убедившись, где находится, с облегчением вздохнул: - Тьфу на тебя, Никита! Мне снилось, что я в гримёрке сижу и фижмы зашиваю, а костюмер носится вокруг с париком... А тут ещё ты со своей примеркой! Шутки у тебя...       - А я и не шучу, - улыбнулся Оленев, протягивая другу аккуратно сложенный костюм. - Надевай, не бойся, здесь фижм точно нет!       - Ты чего? - опешил Алексей, разворачивая камзол и раскрыв рот от удивления. - Да это же... Это же твой парадный, ты что!       - Был мой, стал твой, - невозмутимо ответил князь, похлопав друга по плечу. - Носи, Алёшка, синий цвет с морем созвучен...       - Да ты что! - тряхнул головой Корсак, ошарашенно разглядывая подарок и проводя ладонью по плотному рельефному шёлку. - Мне такая роскошь и не снилась...       - Если бы роскошь была дурна, её бы не было на пирах у богов, - тоном античного мыслителя изрёк Никита, но его серьёзность тут же сменилась добродушной улыбкой. - Древние плохого не посоветуют, Алёшка! Ну-ка, примерь...       Сопя, пыхтя и краснея, Корсак вылез из своего тесного мундира и принялся воевать с обновкой. Руки не слушались и наотрез отказывались попасть в рукава. Наконец, когда с затянувшейся вознёй было покончено, курсант предстал перед зеркалом в роскошном гродетуровом камзоле. Тёмно-синий цвет и вправду оказался ему к лицу, и даже голубые глаза наполнились по-весеннему насыщенной синевой. По крайней мере, так казалось самому Алёшке, ошеломлённо разглядывающему своё отражение, которое казалось ему отдалённо похожим на себя, и Никите, бесконечно счастливому и гордому за друга.       - Как для тебя сшит! - заключил князь, поднимая с лавки потрёпанный мундир Корсака. - А это давно пора на тряпьё выбросить, куда он годится-то...       - Так ведь по уставу положено! - попытался возразить Алексей, протянув руку за мундиром. - Отдай, Никита, не то мне головы не сносить!       - И это не беда, - покачал головой Оленев, - у меня кое-какие сбережения есть, сошьём тебе новый.       - Ни за что, - отрезал Корсак, - я не могу у тебя ещё и деньги брать...       Никита махнул рукой, и его лицо снова смягчилось, из задумчиво-серьёзного становясь светлым и доброжелательным.       - Пустяки, Алёшка... Ты ведь на моём месте поступил бы точно так же. Прав я?       - Прав, - согласился Корсак, растерянно кивнув головой, - всё верно... Спасибо тебе, друг! Хотя одной благодарности тут мало будет...       - Награда тебе будет больше, когда станешь делать должное, не надеясь на награды, - тон Никиты снова приобрёл философскую окраску, но и в этот раз ненадолго, становясь снова лёгким и непринуждённым. - Носи в своё удовольствие, благодетельница твоя дара речи лишится, когда увидит!       Беспечно отмахнувшись, Алексей снова повернулся к зеркалу и расправил воротник, не веря своим глазам. А Оленев со спокойной душой вернулся за стол и принялся за остывшие щи, думая о том, как всё-таки мало иногда нужно человеку для счастья... Это только кажется, что много, ведь всё в мире относительно: что для одного - пустяк, для другого - роскошь невиданная. А истинное богатство заключается не в том, чтобы копить без толку, а чтобы делиться с ближними, даря им радость. Ну разве это не стоило того, чтобы увидеть Алёшкино счастливое лицо, когда он казался совсем отчаявшимся? Разве лучше было бы оставить этот злополучный костюм у себя, зная, что он тебе всё равно не пригодится? Пусть Гаврила только попробует упрекнуть его в расточительстве, когда заметит пропажу. В конце концов, он всё-таки князь, и имеет полное право дарить!