Выжить любой ценой.

      Я хорошо помню, как все начиналось. Казалось бы, только вчера мы весело танцевали на дискотеке, ходили в походы, играли в футбол, дружно ходили в столовую. А сейчас все изменилось. Случилось невероятное.       Апокалипсис.       Первым тревожным гудком стало то, что во вторник не пришел грузовик с едой. Наш директор лагеря — полковник в отставке — звонил в город, в контору, где никто не брал трубку. Затем в милицию. Там ему объяснили о том, что в городе введено военное положение и посоветовали как можно быстрее собрать всех нас и отвести на остановку, откуда бы нас забрали автобусы.       Было объявлено, что смена досрочно завершается, дали час на сборы. А потом мы около шести часов ждали автобус, сидя на сумках с вещами. Алиса с Ульяной, Электроником и Шуриком устроили карточный турнир, Мику пела песни под гитару, Лена читала книгу. Славя дремала на своей сумке, а я лежал на траве, лениво пожевывая травинку и мечтая поскорее вернуться домой. Другие отряды тоже не скучали, устроив футбольный матч, а остальные выступали в качестве болельщиков. Время тянулось мучительно долго. И лишь глубокой ночью, когда уже всем стало ясно, что автобус не придет, вожатые развели нас по домикам.       С утра директор и физрук уехали в город. А лагерь снова стал жить обычной жизнью. Проснувшись с утра, мы шли на линейку, где нам сказали, что скоро за нами приедут, а пока все могут сходить в столовую и после завтрака заняться любыми своими делами. Никаких общественных работ, только развлечения.       После завтрака я отправился на пляж, где собрался практически весь лагерь. Не было только Жени, Шурика и Электроника, оставшихся заниматься милыми их сердцу делами — ребята собирали своего робота, а Женя, как обычно, дремала в прохладной библиотеке в окружении всех своих пыльных книг, которые никто и не читал, кроме Лены.       Вдоволь поплавав и нагуляв нешуточный аппетит, мы пошли на обед. Повара расстарались, приготовив нам обалденную солянку. Тогда я даже и не мог подозревать, что мы едим так вкусно в последний раз.       Во время обеда вернулись директор с физруком и забрали вожатых прямо с обеда. Директор отвел их в администрацию на срочную планерку.       После обеда мы разбрелись по домикам. Так уж получилось, что я приехал в лагерь на день позже всей смены, и места мне не досталось. Тогда Ольга Дмитриевна поселила меня к себе. Так и прожил я вместе с нашей вожатой две недели. Не могу сказать, что это было плохое время — Ольга только с виду была такой строгой вожатой, а на самом деле это была довольно веселая, добрая и отзывчивая девушка. Я решил дождаться вожатую, и расспросить ее о происходящем. Но стоило лишь мне коснуться головой подушки, как меня неудержимо потянуло в сон.       Проснулся я от тихого плача. Ольга Дмитриевна лежала ничком на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, и горько рыдала. Я сел рядом с ней, погладил по волосам, попытался успокоить. Вроде получилось. Ольга села, растирая глаза рукавами форменной рубашки, и часто всхлипывая. Налив стакан воды, я практически силой заставил ее выпить. Вожатая начинала приходить в себя, и я попытался узнать, что же случилось. — Ольга Дмитриевна, пожалуйста, перестаньте плакать, прошу вас. — Не могу, Семка, — она сидела на кровати, уставившись в одну точку. — Не могу. — Что же случилось? — Это… это ужасно. Я не могу поверить в то, что нам сказали…       Я помолчал. В голове крутились разные мысли. Нехорошие мысли. — Ольга Дмитриевна, это война?       Девушка закрыла лицо руками. — Нет… И да… Я не знаю, что это… Директор нам рассказал такое, что страшно себе представить… — Скажите мне, пожалуйста. Я прошу вас. — Нет! Я не могу! Если ты узнаешь, то можешь рассказать другим, и тогда начнется паника. А нам нельзя этого допустить! — голос Ольги Дмитриевны срывался на крик.       И снова закапали слезы. — А если я поклянусь, что об этом никто не узнает? — Нельзя… Нам запретили что-либо рассказывать детям…       И снова рыдания. Я притянул к себе вожатую, которая теперь тихонько плакала у меня на груди и негромко скулила, словно от боли.       На ужин мы не пошли. Вожатая к тому времени уже перестала плакать, лишь тихонько всхлипывала. А я негромко пел ей песни, разные: все, которые мог вспомнить. Наконец, девушка уснула, и я, накрыв ее простыней, сам лег в кровать и закрыл глаза.       Утром вожатая лично разбудила меня. На ее лице не было и следа от тех вчерашних слез, что я видел, лишь небольшие мешки под глазами. Вместе мы пошли на линейку.       Вожатые снова объявили нам, что наше отправление задерживается еще на несколько дней. Но самой плохой была весть о том, что еда заканчивается, и порции будут сокращены вдвое. Мы роптали, но ничего сделать не могли — ведь все понимали, что это не зависит от вожатых и поваров в столовой. Поэтому, как только стихли последние крики недовольства, вожатые разбили нас по отрядам и повели в столовую.       Сегодня на завтрак у нас было по полтарелки макарон, небольшому кусочку мяса, ломтику хлеба и чай без сахара. В столовой царила невиданная тишина — где раньше царил шум и гам, сейчас был слышен лишь стук ложек да тихие шепотки тех немногих, кто раньше говорил больше всех.       После завтрака директор один снова уехал в город, а нас собрали в спортзале, куда был перенесен кинопроектор, и до обеда мы смотрели кино. На обед я решил не идти. Еда не лезла в горло, и я ушел на пристань, где встретил Алису, сидевшую в самом конце пирса и кидавшую мелкие камешки в воду. Только когда я присел рядом с ней, девочка обратила на меня внимание. — Привет, Семен. — И тебе привет, Алиса.       Наступила пауза, я не знал, о чем дальше вести с ней разговор. Молчание прервала сама Алиса: — Ты знаешь, что происходит? — Нет. Я пробовал поговорить с Ольгой Дмитриевной, но не смог ничего добиться. — Я тоже пробовала с ней говорить. Но она меня игнорировала.       Мы снова замолчали. — Семен, я кое-что слышала от Ульяны. Она подслушала разговор вожатых, пока ее не поймали. И знаешь, о чем они говорили?       Я отрицательно мотнул головой. — Они говорили о том, что в стране началась какая-то эпидемия. И что всех увозят подальше из городов, чтобы она не распространялась. Но ничего не помогает. Врачи вроде бы ищут лекарство, и армия повсюду. — Ты думаешь, это Америка напала на нас? Они же угрожали нам биологическим оружием… — Я не знаю, Сема. Все это очень странно. Да еще и про нас будто забыли.       Девочка повернулась ко мне. В ее глазах был страх. — Я очень боюсь, Семен.       Я молчал. Наверное стоило бы сказать несколько ободряющих слов, но я так этого и не сделал, и через некоторое время Алиса покинула меня. Я же сидел, ни о чем не думая, лишь кидая в воду оставшиеся после нее камешки, а затем отправился в сторону лагеря.       Перед ужином нас снова собрали на линейку. Ольга Дмитриевна тихим голосом сказала, что ужина сегодня не будет, и что из еды осталось лишь несколько булок хлеба, которые разделят на всех, и посоветовала всем разойтись по домикам и лечь спать, чтобы сберечь силы. На этот раз никто не возмущался, мы были подавлены этой новостью и молча поплелись в столовую, чтоб получить свою пайку хлеба.       Ночью нас разбудили и велели собраться на площади. Вернулся директор, а вместе с ним приехало три армейских КАМАЗа. Старый вояка, он добился, чтоб нам прислали еды — консервы и сухие пайки. Мы должны были разгрузить две машины, а третья уехала в администрацию, ее разгружали водители остальных машин вместе с физруком и директором.       С разгрузкой мы управились где-то за час. Каждому выдали по упаковке галет, сказав расходовать их экономно. Жующие, чавкающие, мы расходились по домикам досыпать остаток ночи. А наш директор снова уехал, на этот раз вместе с физруком.       Утром не было линейки, и поэтому я проспал до полудня. Ольги Дмитриевны уже не было, и, перекусив галетой, я отправился на прогулку. Пионеров на улице было очень мало, все отсиживались в своих домиках, пережидая жару.       Вожатую я нашел на остановке. Девушка сидела на поребрике и курила. Я опустился рядом с ней, и Ольга Дмитриевна, не глядя в мою сторону, протянула пачку «Космоса». Я взял одну сигарету, прикурил и тут же закашлялся. Курить я никогда не пробовал. — Ни разу не пробовал что ли? — усмехнулась вожатая. — Нет. И я не знал, что вы курите. — Я начала после того, как умерла моя подруга. Потом бросила, продержалась почти год. И вот, снова взяла в руки сигарету.       Я молчал, потихоньку затягиваясь сигаретой, изредка кашляя. — Не начинал бы ты, Сема. Потом сложно будет остановиться.       Вдалеке послышался звук едущего в нашу сторону автомобиля. Мы вскочили и стали смотреть на дорогу, из-за поворота которой показалась директорская «Волга». Машина неслась очень быстро, и вожатая потянула меня на обочину. Подъехав к нам, машина резко затормозила, но я успел заметить, что физрук был ранен и, похоже, без сознания. Бок его футболки был пропитан кровью и изорван. — В машину, оба! Живо! — прокричал нам директор.       Мы подчинились. Ольга обеспокоенно смотрела на рану физрука, у меня же она вызывала тошноту, и поэтому я глядел в окно. — Борис Андреевич, что случилось? — обеспокоенно спросила Ольга.       Директор проигнорировал ее вопрос, но как только вожатая попыталась прикоснуться к ране, он рявкнул: — Не смей трогать, дура!       Доехав до медпункта, Ольга Дмитриевна сразу бросилась внутрь, а я вместе с директором занес физрука в здание. Медсестра уже готовила инструменты, и как только мы уложили физрука на койку, Виолетта сразу же выгнала нас на улицу. Ольга снова курила, директор нервно ходил кругами, а я сидел в машине. Через несколько минут вышла Виолетта, к которой подлетел директор. Спустя мгновение он выругался и пошел прочь, а Ольга Дмитриевна подошла ко мне: — Пойдем, Семен. Нам тут незачем быть. — Он… он умер?       На глазах вожатой появились слезы, и, закрыв лицо руками, она отправилась прочь. Директор обернулся и подошел к девушке, заключая ее в объятья, тем самым успокаивая ее. Я стоял чуть поодаль, когда раздался истошный женский вопль.       Бывший полковник среагировал первым: оттолкнувший Ольгу, он бросился бежать к медпункту. За ним побежал я, но на мгновение остановился, услышав его крик: — Никому не входить!       И тут раздался выстрел, за которым тут же последовал второй. Я ворвался в медпункт. — Я же сказал — не входить!       Но я не ответил. Мой взгляд был прикован к полковнику, в руке которого еще дымился «Макаров». Я перевел взгляд на пол — и меня тут же стошнило.       Физрук лежал на полу, у него было пулевое ранение в груди… и отсутствовала половина черепа, снесенная пулей полковника. Виолетта лежала чуть поодаль, на ее шее зияла рваная рана, будто от укуса. Медсестра была еще жива, но это уже скорее была агония — с такой раной не живут.       А мы стояли и смотрели. Меня все еще подташнивало, но словно какая-то сила не давала мне отвести взгляд или хотя бы сдвинуться с места.       Виола дернулась в последний раз и затихла. Директор проверил её пульс. — Все.       Но мы продолжали стоять. И тут рука медсестры слегка дернулась. Затем дернулось все тело. Позади нас негромко вскрикнула Ольга Дмитриевна, тут же выскочившая на улицу, девушку рвало. С улицы стали слышны голоса — скорее всего, предсмертный крик медсестры слышали не только мы. — Никому! Не заходить! Внутрь! — чеканя каждое слово, крикнул директор, затем поднял пистолет, нацелив его в голову медсестры, продолжавшей дергаться.       Я смотрел на то, как медсестра разинула рот и негромко завыла — но это был вой зверя, переходящий в рычание. Она попыталась подняться.       Грянул выстрел, и голова медсестры откинулась назад. Из небольшого отверстия вытекала струйка крови. — Бей точно в голову, парень. Только так ты их остановишь. — Но… — Это уже не люди, пойми. Если бы ты видел, что творится в городе… — он замолчал. — Не говори пока никому об этом. Я сам завтра все расскажу. А сейчас давай их накроем чем-нибудь.       Когда мы вышли из медпункта, нас встречал весь лагерь, собравшийся на шум. В глазах всех был немой вопрос: «Что же произошло?». Директор приказал всем разойтись.       Мы с Толиком вызвались выкопать могилы в лесу.       Вечером состоялись похороны. Пришли все. Не было пафосных траурных речей. Мы лишь опускали тела в могилы, а желающие подходили и бросали туда горсти земли, некоторые шептали слова прощания и расходились. Когда мы начали засыпать могилы, остались лишь директор и наша вожатая, которая плакала в сторонке.       Наконец, последние горсти земли были брошены в могилы, и Толя забрал лопаты. Директор попросил нас удалиться, и я подошел к плачущей вожатой. Девушка позволила себя увести.       В домике я уложил ее в кровать и лег рядом, прижав всхлипывающую Ольгу Дмитриевну к себе. Девушка и не думала возражать, она уткнулась в меня, и ее горькие слезы пропитывали мою рубашку. Потихоньку меня начало клонить в сон. Я не стал противиться чарам Морфея.