Выжить любой ценой.

      Очнулся я уже глубокой ночью, когда единственным светом в окне была полная луна. Голова все еще немного саднила, но не кружилась. Рядом со мной спала Оля, сжимавшая меня в своих объятиях. Я высвободился из ее рук и, подойдя к окну, глянул в свое отражение на стекле. Мда, всю голову замотали, да еще и щеку рассекло. Я нащупал швы на шраме. Неплохо же меня покалечило, да. — Сема, ты куда собрался? Как ты себя чувствуешь? — сонно спросила меня Оля, посмотрев на меня одним сонным глазом. — Да я так, осматриваюсь. Мне гораздо легче, голова почти не болит. А где Лена? И остальные ребята? — Толик с Шуриком и Сережкой ушли сжигать тела, а Мику сидит в дозоре. Лена в соседней комнате: когда я к тебе пришла, она туда перебралась. А остальные внизу. — Я пока пройдусь, хорошо? — Нет, тебе нельзя пока много ходить, хуже может стать. Ложись давай.       Пришлось послушаться. Когда я опустился на импровизированный топчан, то Оля тут же снова обняла меня. — Слушай, Оль, а все-таки, что со мной случилось? Ну, мне Ульянка рассказала, что я с мотоцикла упал и головой ударился, это я знаю. Мне вот интересно, почему вся голова в бинтах? — Ты себе лоб здорово расшиб, почти до кости. Ну, а я тебя зашивала, ты же сам и привез сюда все инструменты для этого. — Ты умеешь накладывать швы? — удивился я. — Ну, у Виолы были книжки по хирургии, и когда ее не стало, то я начала их читать, чтоб отвлечься. Да и шить оказалось нетрудно, гораздо проще, чем ушивать ту же форму… — девушка протяжно зевнула и снова закрыла глаза. — Однако! — я был удивлен. — Угу. Сема, давай спать, завтра еще день будет, наговоримся. — Девушка поцеловала меня и через несколько минут снова засопела.       Я решил последовать ее примеру и тоже закрыл глаза. Сон пришел быстро.       На следующий день я проснулся уже один. Яркое солнце било в глаза, вызывая у меня слезы, и мне все-таки пришлось вставать. На подоконнике меня ждала прикрытая тарелка с несколькими картофелинами, при виде которых мой желудок яростно заурчал.       Наскоро поев, я решил осмотреться. Свой автомат я нашел в коридоре, он стоял сразу за дверью. Слабость слабостью, а без оружия выходить было бы глупо, поэтому я повесил автомат за спину, поправил оружейный ремень и пошел дальше. В соседней комнате спала Лена, и я решил ее не тревожить и тихонько прикрыл дверь, стараясь не скрипнуть.       Внизу я нашел Мику, которая тоже спала, развалившись на тюках с одеждой, которые были на нашем складе. Девушка сжимала в руках автомат, прижимая его к груди. Мне было непривычно такое видеть — всего месяц назад я и представить себе не мог, что дойдет до такого, что мы даже спать будем, не выпуская оружия из рук.       Пол предательски скрипнул у меня под ногой, и в ту же секунду лязгнул затвор, а на меня уставился ствол ее автомата. — А, это ты, Семен. — девушка зевнула и вернула оружие на предохранитель. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. Спасибо тебе. — За что? — удивленно захлопала глазами японка. — Ну, за то что ты вчера меня тащила сюда… — Да ерунда! — японка снова зевнула. — Ты совсем не тяжелый, ну только разве что чуточку. — И все же… — Да ладно тебе, Семен. А теперь, если ты не возражаешь…       Девушка отвернулась от меня. Я решил не мешать ей, все-таки она всю ночь была в карауле.       На улице я обнаружил мотоцикл Мику. Ключ был в замке зажигания, и я решил немного проехаться по лагерю. Я исколесил всю округу, но не встретил ни единой души на улицах. Только Алиса сидела на крыше здания кружков, но она не обернулась на меня. Было ощущение, будто вымерли все. Тогда я решил доехать до нашего с Ольгой домика.       Видимо, девушка услышала шум мотора еще издалека, так как когда я только появился на повороте в сторону нашего домика, она вышла на крыльцо и замахала мне рукой. — С добрым утром, Сема! — воскликнула она. — Как самочувствие, голова не болит? — Все в порядке, Оль. — Я слез с мотоцикла. — Что ты делаешь? — Да вот, решила найти кое-какую одежду. А кстати, ты на подоконнике еду видел? — Да, спасибо тебе! — Я улыбнулся. — А где остальные ребята? А то я что-то никого не нашел. — Не за что, мой хороший! А ребята уехали в деревню. — Зачем? — удивился я. — Я не знаю. Давай лучше зайдем в домик, поможешь мне немножко.       Зайдя внутрь, Ольга показала мне под кровать. — Там ящики стоят, посмотри во всех, я в какой-то из них положила магнитофон, послушаем потом.       Я начал выдвигать ящики. В первом был какой-то хлам, типа старых карандашей, красок, тетрадок. В двух других лежала свернутая пионерская форма, еще в одном я нашел несколько пар женской обуви. Наконец я добрался до коробки, стоявшей в углу. Внутри я обнаружил россыпь кассет и, собственно, сам магнитофон, при виде которого я изумленно присвистнул: — Ого! Вот это вещь! — Я перевернул его. — Уолкмен, настоящий, японский! Откуда он у тебя? — Мне его Борис Андреевич привез в прошлом году… — начала она, и тут же осеклась.       Спустя секунду раздались всхлипы, и Ольга заплакала, прижавшись головой к дверце шкафчика. Я вскочил и тут же обнял ее. — Оль… Оль… перестань… — все повторял я, гладя девушку по плечам и спине. — Он ушел как настоящий воин, в бою. Я думаю, он хотел бы уйти именно так. — Он вообще не хотел умирать! — воскликнула девушка, начиная рыдать еще пуще. — А мы… мы даже его тело не нашли!       Я молчал, продолжая монотонно гладить плачущую Олю по волосам. Наконец, решился: — Оля, ты же теперь главная… Нельзя тебе слабость показывать… — Да какая я главная, если даже Шурика с Сережкой и Толей не смогла остановить? — плач становился все сильнее, и наконец Ольга вырвалась из моих объятий и, упав на кровать, начала рыдать в подушку.       Я негромко выматерился и, найдя в тумбочке полпачки сигарет, ушел курить на улицу. Рыдания постепенно становились все тише, и к концу четвертой сигареты, выкуренной подряд, на улицу вышла Оля, растирая глаза рукавами. Сев рядом со мной, она закурила. — Сем, ты прости меня пожалуйста… — немного виновато сказала она. — Не знаю, что на меня нашло. — Да ничего, Оль. Я все сам прекрасно понимаю. Все мы на взводе. — Я просто все еще не могу успокоиться после того, что с тобой случилось. Знаешь, когда я бежала к тебе, то молилась, чтоб ты был жив. Я готова была руками рвать этих тварей, чтоб спасти тебя. — Ты же спасла меня, что не так-то? — удивился я. — Я просто… боялась потерять тебя… И боюсь до сих пор. — Ты не потеряешь… Я обещаю тебе.       Вместо ответа Оля уткнулась мне в плечо. — Знаешь, Сема… Я впервые за все это время не знаю, чем заняться. Пустота такая внутри, и жить не хочется. — Э-эй, а вот такие мысли ты и думать не смей! Ты мне нужна, запомни это!       Ольга повернулась ко мне, и я, не раздумывая, поцеловал ее со всей страстью, которой мог. Девушка ответила на поцелуй, и некоторое время мы просто сидели и целовались. — Сема… А может послушаем музыку? — прошептала мне девушка. — Я не против. Давай посмотрим, что у тебя есть.       Ни одна кассета в коробке не была подписана, и мы выбирали их наугад. Немного поспорив, чью же кассету мы будем слушать — вытянутую мной или же Ольгой — я согласился на ее выбор.       Красивый голос Анны Герман заполнил наушники. Песня была знакомая — «Не спеши», я несколько раз слышал ее по радио. Потом была Мадонна, «Queen» и несколько незнакомых мне групп. Мы настолько сильно заслушались музыкой, что не заметили, как на улице начало помаленьку смеркаться. Наверное, так бы мы и до ночи просидели, обнявшись и ничего не замечая, но нас прервал громкий стук в дверь.       Это был Толик. Как он мне объяснил, они были в деревне, которая была за сотню километров от нас, и нашли там одного выжившего. Я настолько был поражен этой новостью, что тут же вместе с ним побежал на площадь, даже не позвав с собой Ольгу.       Выжившим оказался дед лет 65-70. Однако держался он прямо и бодро, а за поясом у него был заткнут «наган», какие я видел только в фильмах. А вот в руках дед держал шашку, бывшую в ходу у казаков лет так 40 назад.       Мы поздоровались. Дед представился Михаилом Ивановичем, но попросил называть его просто «деда Миша». Рукопожатие у деда было крепким, и я еще удивился, что в его-то возрасте, да такую хватку иметь. Дед Миша же возразил, сказав, что в то время, когда был моего возраста, мог лошади хребет ударом сломать, а сейчас это так, слабость в руках. Мы разговорились, и я предложил ему пойти в администрацию. Там мы собрались в актовом зале, и дед Миша вытащил из-под рубахи бутыль с мутной белой жидкостью, оказавшейся самогоном. Причем весьма крепким — я поперхнулся после первого же глотка. Дед довольно захохотал и похвалился, что всегда гнал самый лучший самогон в деревне.       Как оказалось, Михаил Иванович был кузнецом. Поначалу он выживал не один, а с охотником по имени Игорь, вместе с которым и убивал покойников, бывших его односельчанами, но охотник пропал, когда ушел в город неделю назад, и с тех пор дед жил один. А ребят он заметил, когда они попытались утащить его наковальню, но стрелять не стал, а лишь окликнул. Покормив их, дед согласился поехать вместе с ними до лагеря и встретиться со старшим — при этом Ольга недовольно поморщилась, когда услышала, что дед выбрал именно меня, а про нее сказал, что «с бабой мне не о чем говорить, какой же из нее командир?», но ничего не сказала.       Тогда я и поинтересовался, а не обменяет ли он свою шашку на что-то из нашего оружия. Михаил Иванович сразу отказался, сказав, что «оружие семейное, передавалось от отца к сыну», и нам он его не отдаст. Но согласился сделать на заказ десяток таких же шашек, если мы дадим ему винтовку с патронами и два десятка банок консерв, потому что сам он охотиться не мог. Но на наше предложение остаться в лагере не согласился, сказав, что привык к своему дому, и что там безопаснее, предложил даже нам переселиться в деревню, пояснив, что «лишние руки в хозяйстве не помешают». Я сказал, что подумаю над его предложением, и мы разошлись, оставив деда ночевать в одном из домиков.       Утром дед попросил нас отвести его обратно в деревню, и взяв в качестве аванса винтовку и три сотни патронов к ней, сказал, чтоб мы приезжали через неделю за своими шашками. Толик вместе с Мику повезли деда назад, а мы решили начать новое дело — заготавливать припасы и дрова к зиме.