Он один, она одна

- Саша? Ты чего тут? Уснул, что ли? - Да... вроде. - Вот и я уснул, время-то, епть... Ты стучал что-ли? Долго? - Нет, пару раз. - Ну, уснул я, не слышал, извиняй. Давай дуй в палату. Подъем уже скоро. - Сейчас я, дядя Петя. В туалет только... Смена была с пятницы на субботу. Девочек Петя будить не стал, решив, в честь международного женского праздника, отсидеть на посту всю ночь один. Ну, подумаешь, не первый раз. Вечером, разогнав обдолбанных больных по палатам, подождал для верности еще с полчаса. Тех, кто продолжал шарахаться, угомонили феназепамом, и настала благословенная тишина. Отделение дрыхло. Девочки посидели немного, доедая пироги и соленья, добив полторашку отличного деревенского вискаря, начатую еще утром. И разбрелись по кабинетам на праздничный отдых. Петю тоже угостили, но что такое крепкому пятидесятилетнему санитару какие-то три-четыре стопки, да еще под мясной пирог? Он занял боевой пост и воружился чьим-то недоразгаданным кроссвордом. Именно кроссвордом. «Эрудитом». Разные сканворды с личностями из телевизора и ассоциациями для малоумных Петр глубоко и искренне презирал. Где-то ближе к одиннадцати, когда затихли шаги этажом выше и тишину нарушал только храп и сопение больных, сквозь привычный фон явственно проступил лишний звук. Тихий, но отчетливый и ритмичный скрип. Металла. "Портят что-то!" - подумал Петр. И поднялся из-за барьера, ограждающего медицинский пост в коридоре. Звук доносился со стороны входной двери. Откуда ночью ничего доноситься бы не должно. Подойдя ближе, санитар прислушался - звук стих. Немного погодя появился вновь. Сперва тихо, но так же ритмично. Потом громче и быстрее. Из шестой палаты! Больные с четвертым режимом, все давно известные, работяги, безотказные и безобидные. Ну, насколько они вообще бывают безобидные. Больные-то. В общем психиатрическом отделении. Дверей в палатах не полагалось, кроме третьей усиленной. Той, что напротив поста. И санитар тихонько вдвинулся в темный проем. Ну ты подумай! Гилев! Бригадир, епть! И страшным шепотом, чтоб остальных дураков не разбудить: - Сашка! Ты какого хрена там...? Ах, бля-ть... Скрип прекратился. Но не сразу. Как будто невозможно было прекратить вот так в один момент то, что заставляло скрипеть раздолбанную железную койку. Из-под натянутого на голову одеяла - не положено, знает же, черт! - показалась бритая голова с мутными, но не со сна, глазами. Взгляд расфокусирован, рот приоткрыт, с угла обветренных губ тонкая нитка слюны. - Выздоравливаешь, блять? Спать не можешь по ночам? Опять чаю где-то настрелял? - Да я... - Да ты. Вставай, шагай в ванную. Там додрочишь. Нехер тут койкой скрипеть. - Дядь Петь, я... - Шагай! Ошалелый бригадир шестой палаты, лучший из лучших, почти нормальный после двух лет отлежки в отделении, поднялся, и, кое-как прижав стоящий колом хер к животу, засунув руки в карманы треников, поплелся в ванную. Проходя мимо поста, привычно притормозил. - Дядь Петь, сигарету? - Епть, за дрочку что ли? - Завтра отработаю. - Обнаглел ты, Гилев. Выписывать тебя пора, давно пора. На! Огонь есть? - Есть... - Вот сука, все у него есть. А у меня - нету. Дай-ка прикурить. Открыв кривым ключом дверь в "белую" часть коридора, где, кроме ванной, были и санитарная для поступающих, и посетительская с банкетками, цветами и аквариумом, и кабинеты врачей, Петя закурил и отпер дверь в ванную. - Давай. Я покурю пока. Закончишь - постучишь. - Да я никак... - Вот я и говорю. Как закончишь - постучишь. Я не буду тут стоять. Да убрать за собой не забудь. Дверь закрылась. Санитар ушел в курилку. Потом прошлепал на пост и опустив голову на скрещенные руки, задремал. Сашка, оставшись один, прикрыл дверь, зашел за душевую перегородку, где угол от входа не просматривался, и спустил треники с трусами. Не то чтобы ночью кто-то мог сюда зайти... Но два года без малейшей возможности уединения сказывались. Он оперся спиной о душевую, уселся на мешок с грязным бельем и закрыл глаза. Руки сами вспоминали давно забытый, казалось, порядок действий. Загнав его в ванную, дядя Петя сам навел Сашку на мысль, на тему. Решив завершить начатое как следует, он мысленно представил процедурную сестру, Аллочку, зашедшей принять душ и не заметившей его, Сашку, в его укрытии. Вот она расстегнула халатик... сняла кофточку... выпрыгнули из кружевного белого лифчика тугие груди... Выскользнув из белых узких брюк, она переступила зябко босыми ногами на холодном кафельном полу, стянула трусики и шагнула под душ... На этом месте Сашкина фантазия иссякла, и что-то снова разладилось в процессе дрочки. Полезли какие-то совершенно ненужные и неуместные мысли. Вроде « а вот завтра она ка-а-ак ширнет тебе модитен и пиздец котенку». Наслаждение, уже такое яркое и близкое, снова отступило и хер обмяк. Зараза. Но бригадир шестой палаты потому и был бригадиром, что его невозмутимое спокойствие и целеустремленность делали его автоматически лидером среди путающихся в собственных мыслях и штанах пациентов. Он нисколько не огорчился и не расстроился, а просто начал тему сначала, представляя, как Аллочка, уже раздевшись и включив горячую воду, гладит себя намыленными руками с такими крошечными, аккуратными пальчиками и трогает себя там, где Сашка и сам был бы не против ее погладить. И наконец-то все пошло как надо. Вот! Вот так! Ну.....! Ес-с-сть.....! Он вздрогул и замер, буквально каждой клеточкой тела ощущая то блаженство, которое разливалось по нервам, затапливая мозг заслуженным удовольствием. Тело с трудом вытолкнуло совсем немного густой и вязкой жидкости, но это было так... вот черт! Похоже, он снова мужчина. После стольких-то месяцев сперва бессознательного, потом растительного, и наконец, просто обдолбанного существования. Получилось. Сперва вернулось желание. А теперь - и возможность. Для полного возвращения к жизни неплохо было бы женское тело в фантазиях заменить реальным, но кто же допустит? Да и не облажаться бы с реальным-то телом... Слышал он истории от работавших в столярке мужиков с дневного стационара. О том, как успешная дрочка на поверку с женщиной заканчивалась преждевременным крахом. Впрочем, там, где он пребывал последние годы, о женщинах можно было только мечтать. И то если получалось. Других брали на выходные домой. Или на майские праздники, или на новогодние. Иногда успешно. Иногда не очень. Игорь вон, не успев переступить порог семейного гнезда, для храбрости врезал на кухне такого чифирку, что крыша улетела мгновенно. И перепуганная жена позвонила в скорую уже от соседки. Пока Чернов ловил свои глюки голыми руками. Не прошло и трех часов, как отпускник был водворен на койку, привязан, уколот и успокоился на пару дней наглухо. К Сашке же никто не приходил. Никто не брал его ни на прогулку, ни на выходные. Никто не приносил передачки. И вообще ничего. Не считая соцработницы со злым мышиным лицом, выдававшей ему раз в месяц с его же пенсии пару блоков курева подешевле, рулон толчковой бумаги и тюбик пасты для чистки уцелевших зубов. Иногда одноразовый станок для бритья. Все остальные нужды, вроде носков, трусов, пожрать и прочей роскоши игнорировались. Пенсия была невелика. « И так тебе скидку делают, за место только половину платишь. Не наглей, Гилев». Отправившись семь лет тому назад на работу в столицу, слегка под хмельком уже с неделю, обильно угощенный при вербовке, довольный обещанными условиями и будущим заработком, он, вместе с еще десятью такими же мужиками из окрестных деревень попал вовсе не на стройплощадку. А в рабы. И провел в рабстве пять долгих лет, прежде чем начал отплевываться и вырывать кровью, и его, ослабевшего, полуголодного, изможденного, ничего не соображающего от многолетнего потребления фанфуриков с лимонадом и шрапнели, выкинули на обочину трассы из грузовика. Грузовика, направлявшегося за новыми трудягами. Те девять мужиков, что попали вместе с ним, так и не вернулись. А Гилеву повезло. Может, бог услышал его молитвы. А может, молитвы того интерна, который так жаждал случая проявить себя в хирургии. И прооперировал Сашку, погибающего от желудочного кровотечения в сельской больнице. Оттуда его, крайне тяжелого, перевезли в реанимацию большого города. По случайному стечению обстоятельств, столицы той самой республики, где Сашка родился и вырос. Поближе к дому. А дома, как известно, и стены... Услышав его, бредящего на родном языке о нормах и пайках, медики утроили усилия и Сашка пошел на поправку. Физически. С головой у него было плохо и становилось все хуже. Восстановив все, что можно было восстановить на тот момент - страшный дефицит веса так сразу не восполнишь, - из соматического стационара его перевели в психиатрию. Ничего этого он не помнил. Все узнал много позже, из бесед с лечащим врачом и медицинским психологом. Приходил в себя медленно, долго и с трудом. Но жизнь в его костлявом теле держалась цепко, и понемногу мысли стали проясняться. Бред - отступать, и то тут, то там всплывали в памяти картины пропавших лет. Всплыло не все, но достаточно, чтобы он возненавидел водку, столицу и вербовщиков в строительные бригады. Подкормившись и придя в себя настолько, чтобы сообразить, как тут делаются дела, Сашка принялся помогать всем, кому только и чем мог. Убирал в столовой, мыл коридоры, курилку и туалет, купал беспомощных слабоумных и ушедших в себя шизофреников. Заработал четвертый режим и право выхода для работы на улицу. А главное - заслужил доверие и признание санитарок, буфетчиц - обеих, пухленькой Насти и совсем уж пышнотелой Маши. А самое главное - старшего санитара дяди Пети и сестры-хозяйки Людмилы. Это было настоящим прорывом. Петя, под строгим надзором которого Сашка поменял пару текущих кранов в умывальнике, починил все швабры и лопаты, врезал новый замок в двери столовой и даже умудрился вытряхнуть мух из пластиковых плафонов по всему отделению, раскачиваясь на опасной садовой стремянке, на которую Петя влезть не решился, получил доступ к инструментам и работе, куда более интересной, чем мытье полов. То есть полы он мыл по-прежнему. Но если нужно было сделать что-то по мелочи за плотника или слесаря - звали его. А еще его брали носить обеды и завтраки, чистить снег с декабря по апрель, таскать мешки с бельем, товары со склада, лекарства из аптеки и много чего еще. Сашка стал бывать на свежем воздухе чаще всех в отделении. И даже ездил время от времени в сопровождение. В газели с санитаркой-сопровождающей и больными, направленными в другие отделения больницы или интернат. Для всего этого требовалось быть в хорошей форме, не тупить, не засыпать на ходу, не терять равновесия и инструмент. Нужен был чай. И курево. Тех двух блоков, что ему выдавались с выхлопотанной для него врачами пенсии, Сашке не хватало. Убитый поганым алкоголем и современными лекарствами мозг требовал кнута больше, чем пряников. И бригадир, уже став практически неизменным помощником для санитарок, частенько разживался чайными пакетиками и кипятком. Чай в отделении был строжайше запрещен, тем более такой, какой хотел пить Сашка. Зато он отлично снимал все отвратительные побочные эффекты от лекарств, вроде закатывающихся от ломоты под лоб глаз или сведенных судорогой мышц лица и шеи. А то и плеч, и рук... Бррр... Теперь все это было в прошлом. Он был уже почти здоров, только очень тощ. Потерял половину зубов и усохший за годы недоедания желудок с трудом вмещал в себя обычную больничную порцию супа и каши. Но он старался, жевал чем мог, размочив хлеб в чае или жидкой больничной похлебке, и, хоть вес не спешил набираться, силы возвращались. Он уже не шатался под двадцатикилограмовым мешком и легко вязал любого из разгулявшихся психов. Не один, конечно, а с повисшими на буйном девочками. Или на пару с дядей Петей. Санитар в отделении был один. И вот именно он-то в ночь с восьмого на девятое марта заснул на посту, закрыв Сашку в ванной, не то в наказание, не то в поощрение за затянувшуюся и главное, застуканную дрочку. Ибо нефиг. Привлекать внимание. Сашка, давно закочив свои дела и вымыв ванну, конец и руки, сидел на корточках, привалившись спиной к стене, под дверью в отделение и дремал. Все бы ничего, но туалет и курилка были по ту сторону двери. И если отлить он сообразил в раковину, то курить хотелось даже сквозь сон. И когда дядя Петя, проснувшись и спохватившись, что забыл Гилева в ванной, наконец впустил его в отделение, Сашка вместо палаты, как было велено, потрусил скорей в курилку. Петя только рукой махнул - что скажешь, сам-то он покурил перед сном. А уж скоро утро. Можно бы и еще разок. - Саша? Дай-ка огоньку-то... Ты это, не обижайся, я ж не нарочно. Ты утром снег убирать не ходи сегодня. Без тебя справимся. Спи до общего подъема. - Не, я пойду. Да я уже выспался, дядя Петя. Спасибо. - За что это? - Ну, ночь-то удалась. - Да? Правда, значит, выздоравливаешь? И чего? Выписываться будешь? И с кем я буду дураков вязать? А? - Куда мне выписываться-то? Мать умерла. Дом развалился. Земля заросла давно вся. Я на платное договор подписал, еще на полгода. Тут пока останусь. Если не выгонят. - Да кто тебя гонит-то, живи. Вон Люда на тебя погядывает, я заметил. А чего? Ты один, и она одна. Она баба ничего так, простая, хорошая. Муж-то помер у ней давно. Ты подумай... Может, чего и выйдет... Да шучу я, шучу, не обижайся ты, Сашка. - Не, я не обижаюсь. - Ну и ладно. Иди, ложись уже. Скоро однофамилец твой проснется, уже начнет тут шататься по палатам, всех будить. Иди, тихо ляг и ни-ни, никому, смотри. - Чего, дядя Петя? - Ну, что я закрыл-то тебя. - Не, я не скажу. Мне зачем? - Вот и ладно. На вот, сигарет возьми, пока девки не видят. Да спрячь хорошо, не как Алексеев, чтоб не выпадали отовсюду. - Спасибо. - На здоровье. Вон уже и рассвет скоро... Санитар Петр Иваныч пошутил. А в душу бригадира Гилева крепко запало это его " ты один, она одна... баба-то хорошая..." Сашке и раньше казалось, что Людмила Петровна к нему относится иначе, чем ко всем прочим больным. Да и времени он с ней проводил много больше, чем другие. Три раза в неделю таскал мешки с грязным и потом обратно с чистым бельем. Носил вонючие подушки и матрасы в прожарку. Даже пару раз ездил на лифте из подвала на верхний, административный этаж, когда таскали списанную мебель на склад. И, когда в отделении начали стирать и развешивать после стирки шторы, Сашка, отодвинув плечом бывшего бригадира Василия, внезапно заплохевшего после смены лекарств, сказал: - Сиди, сам сделаю. И на несколько дней они с Людмилой оказались близко-близко, рука к руке, надевая крошечные петельки на неудобные пластмассовые крючки и расправляя со стремянки влажные, пахнущие свежестью тюли и ламбрикены. В палатах, в коридорах, в кабинетах врачей... В столовой и посетительской... Работа была кропотливой, долгой, нудной, но Сашке терпения было не занимать. А теплая улыбка и добрый взгляд невысокой полненькой женщины согревали душу. Она мало говорила с ним, но говорила на равных. Как с помощником, а не как с бесплатной рабсилой. С приязнью и уважением. Когда последняя вуаль была водворена на свое место, Людмила сказала ему: - Сашенька, что бы я без тебя делала? Зайди-ка ко мне на минутку. Тут спасибом не обойдешься. Он от неожиданности черте-что подумал. И растерялся. Нет, не то, о чем подумали вы. В отделении Людмила работала недавно. А бывшая до нее сестра-хозяйка со всеми "специалистами", вроде слесарей, плотника, сварщика или пожарного инспектора, рассчитывалась, кроме "спасиба", неплохим деревенским самогоном. Но ведь Сашке-то его было совсем нельзя, ненадо, ни сном ни духом! Хватит, попили. Теперь бы пожить. Однако все оказалось и проще, и гораздо приятнее. Его ждала контрабанда. Пакет, в котором уютно устроилась теплая клетчатая рубашка - совершенно новая, не обноски больничные. Хотя и те были в сто раз лучше казенной пижамы. Пара носков, новые же, в упаковке, труселя и в карманах рубашки - как кстати! пара пачек сигарет. Да как раз тех, что он обычно курил, когда были. И отдельным, совсем уж приятным подарком на столе дымилась чашка крепкого душистого чая. И рядом лежал на блюдце еще теплый кусок пирога. С картошкой и мясом. Сашка уже вознамерился, скорей-скорей, пока никто не зашел и не спалили, выхлебать чай, когда заметил, что и кружка-то не больничная. А скорее всего, ее собственная. Так и оказалось. - Ты не спеши, пей спокойно. Я отделение закрыла, если кто будет открывать - услышим. Тогда чашку просто поставь на стол и все. Кто подумает, что это ты из нее пил? Она же одна. Девочкам и в голову не придет из своих кружек больных поить, хоть чаем, хоть кефиром. Не спалимся. Зажигалка есть у тебя? - Да. Спасибо. - Да это тебе спасибо. Я уже эти шторы ненавидеть начала. Во сне снились. Если что нужно будет - скажи, не стесняйся. Придумаем, где взять. У тебя пенсия-то есть? - Да. - Много? - Шесть с половиной. - Ну, чуть побольше моей зарплаты. А за койку ты платишь? - Да. - Много? - Шесть. - Понятно... А половина? - На книжку идет. - Негусто. Ладно. Прямо сейчас еще что-нибудь нужно тебе? Что просто так не дают? - Мыла бы кусок... Если можно? - Можно, конечно. Но есть же мыло, в умывальнике, в дозаторе? - Не, мне постирать. Ну, белье, треники... Если сдам в прачку - придет рвань. А у меня больше нет. - Ясно. Ты мыло возьми, а шматье мне в пакете принеси. Я постираю, в машинке. - Так порошка нет. - У меня - есть. - Неудобно как-то. - Спать на потолке неудобно. Я его для того и купила. Порошок. А чтоб и тебе было проще - погляди-ка, не сможешь ты вот тут вбить что-нибудь в стену? Чтобы леску натянуть? Сушить-то барахо ваше негде? Миша вот тоже принес пакет. И Руслан. У него такой костюм красивый, совсем жалко в прачку сдавать с обоссаными трусами. - Спасибо. Мне молоток дайте? И дюбель-шуруп... Там, в тумбочке были... и отвертку... - Да ты тут все знаешь лучше меня. Возьми сам. Я пока белье пойду в машинку затолкаю. Закрою тебя здесь? Чтобы никто не мешал? Хорошо? - Да... можно... Сашка уже прикидывал, как ему без дрели вогнать в бетон дюбель-шуруп, а две мысли сразу он думать не умел и до болезни. Молоток и отвертка поглотили его внимание без остатка. Когда Людмила вернулась через четверть часа – отвлек видно кто-то по пути, тут каждый что-нибудь хочет, кому подушку поменять, кому сопли подтереть - он уже натягивал лесу на торчащие из стены загнутые вверх саморезы. Так понемногу, от одного дела к другому, они стали настолько близки, насколько это возможно в режимном психиатрическом отделении для больного и сотрудника. То есть стали почти что друзьями. Когда никто не видел и не мог их слышать, на улице, они разговаривали. Она рассказывала о книгах, фильмах, о своей прежней, непростой профессии. Сашка и прежде говорил немного, а теперь, смущаясь невнятной из-за потери зубов речи, и совсем стал молчалив. Но с ней забывал о дикции, и взахлеб, торопясь, пока шли от корпуса до прожарки или склада, или пока тащили лампы на утилизацию, или куда еще, спешил рассказать что-то о себе, о прежней жизни, о том, как его чуть не забрали в армию, но вернули, потому что мать была слепа, а он у нее - один. О том, как отец, так его и не признавший, бил его однажды табуреткой, да так, что отскочила у табуретки сидушка. А голова - выдержала. Правда, с тех пор частенько болит. - Почему ж ты на обходе всегда говоришь, что жалоб нет, что все хорошо? - Да ладно... привык уже. А то начнут опять обследовать, еще найдут чего... - А нос почему у тебя не дышит? Простыл? - Не, это тоже давно. Там чего-то не то сломалось, не то наоборот, выросло... - Проверим. На вот капли, закапай. Сейчас и на ночь. Завтра расскажешь. А то дышишь, как загнанный слон. Всем хоботом. Сашка улыбался, сначала криво, щербатой улыбкой, потом не выдерживал и начинал смеяться, не думая, как выглядит со стороны. Да плевать! Он видел себя в ее глазах, и с ним все там было в порядке. И вот Петя сказал вслух то, о чем Сашка сам боялся подумать... Он один, и она - одна... А что, если бы... Что если бы она забрала его отсюда? И не пришлось бы ждать, когда какой-нибудь бедолага освободит ему место в интернате? Куда ехать не хотелось совершенно. Мужики из интерната лежали в отделении. Он видел их и слышал. И понимал гораздо больше, чем было нужно, чтобы не спешить в интернат. Задержаться в больнице. Стать полезным. Незаменимым. Привычным. И вот - новый поворот. Надо обдумать все спокойно. Он один, она одна... Может ли случиться так, что их станет - двое?