Мой сладкий и нежный труп

Повезло, что в штабе разведки был подвал. Тихий и непреступный, который легко, но очень плотно запирается. Здесь было достаточно темно, тусклые свечи слабо освещали сырые стены, с эхом потрескивая.       Леви сидел на стуле с чашкой ещё горящего чая. Он приятно дымился, оседая теплом на подбородке и обнимая своим запахом. Капрал устало и с наслаждение прикрыл глаза, тихо вздыхая. А ведь когда-то всем чай наливала она, не так ли, Петра?       Он смотрел на голое тело девушки, прибитое к некому подобию креста, напоминая распятие. У неё страдальчески сдвинутые брови, бледная, лишённая жизни кожа. На секунду ему показалось, что так даже лучше, приятное разнообразие для её обычно слишком живого личика.       На губах Аккермана не было улыбки, лишь странный блеск, нечеловеческой боли в глазах выдавал его бушующее безумие.       «Всех... всех убили», — судорожно, словно мантра, крутилось в голове. Леви хлопнул себя по лбу и помотал головой, отводя в сторону эти страшные мысли. Он вновь поднял взгляд на распятие, Аккерман уже и забыл с какой целью это сделал, для чего это было нужно.       Можно было остановиться, отвязать и без того изуродованный труп, но нет... Не получалось. Не получалось пересилить самого себя.       Леви с силой сжал кулаки, отбрасывая в сторону кружку. Она с грохотом разбилась, и осколки разлетелись в разные стороны. Капрал тихо зарычал себе под нос, тут же поднимаясь со своего места. Он ненавидел беспорядок, небрежное отношение к вещам, но сейчас, только сейчас и больше никогда, шаблоны уходили в сторону, заменяясь чем-то до безобразия страшным. Аккерман боялся самого себя.       Он медленно подошёл к трупу своей подчинённой. Рассечённое после удара о дерево брюхо казалось прогнившим, как и запах, заполонивший подвал. Просто омерзительный, невыносимый. Но Леви вдыхал его, гнилой запах смерти, боли и страха.       Он провёл рукой по её телу, задержав пальцы на огромной рассечённой ране. Подушечки пальцев невольно стали пульсировать, отчего создавалось впечатление, что это тепло исходит от неё, но нет. Она мертва. Она не может быть тёплой. Он вводит руку внутрь разреза, касаясь ещё влажного желудка, над которым нависали кусочки засохших мяса и кожи. Кровь мгновенно пачкает его руку, такая липкая, вязкая, но недостаточно тёплая. Почему-то капралу хочется обвинить её за это, тут и так было прохладно, он хмурился, но по-прежнему ничего не говорил.       Он засунул вторую руку, сжимая между пальцев обрубки сломанных и режущих рёбер. Хах, почти все сломаны, насквозь пробитое солнечное сплетение, запачканное кусочками земли. Леви вытянул эту грязь, точно так же отбрасывая в сторону, и вновь вернул руку на место.       Петра мертва, но внутри неё намного теплей. Капрал слегка прижался к безжизненному телу, крепко обнимая его изнутри. Глаза невольно падают на грудь.       «Глупая идея. Очень глупая», — не смотря на эту мысль, Аккерман коснулся языком соска девушки, после чего прикусил его. Сначала он делал это осторожно, будто боялся причинить боль, но чем дольше затягивалась эта «игра», тем он лучше понимал, что это просто труп, который ничего не чувствует. Болела голова. Он резко и болезненно стиснул зубы, едва ли не откусывая его. С груди Петры капает свежая, ещё не тронутая в этом месте кровь.       Живая кровь. Леви коснулся струи носом, вдыхая его запах. Нет... тоже гнилая, прогнившая насквозь. В подсознании что-то перемыкает, он зачем-то хватает тело за горло, начиная душить. Появилась странная, неописуемая агрессия. Леви не понимал, что ощущает и одновременно с этим боялся осознать, боялся почувствовать себя монстром.       Но он не останавливался. Смотрел на её лицо, видя рыжую девушку, но без веснушек. Сжимал её щёки, пачкая их окровавленным руками, резко впивается в губы. В этот раз он не старался быть мягким, наоборот, тут же кусает до крови, раздирая.       Руки опустились на плечи. Такие хрупкие и маленькие, их можно легко сломать, особенно сейчас. Никакого сопротивления, ограничением служит только бред опьянённой фантазии.       Он и вправду сломал ей плечо. Быстро, резко. В подвале раздался противный хруст слабой конечности.       Но этого мало…       Слишком мало.       Капрал снял с пояса маленький нож. Он долго осматривал его, думая, что же сделать, сжал рукоятку сильнее. Он вновь смотрел на дыру в теле и тут же перевёл взгляд на серебристое лезвие. Глаза сверкнули.       Аккерман придерживал одной рукой горло девушки, разрезая рану шире и глубже. Висящие кусочки плоти стали опадать на пол, омерзительно хлюпая. Капрал осторожно растянул кожу, чтобы было лучше видно, что же у неё находится внутри. И вновь его внимание обращается на желудок. Пальцы сами к нему тянутся, словно ощущая недоделанную работу.       Сегодня Леви не владел собой и делал то, что приказывало тело. Он подчинялся. Острие ножа уверенно коснулось органа, глубоко разрезая его. Наружу мгновенно потекла кровь, крохотные непереваренные остатки и липкий желудочный сок. Больше походило на какое-то адское месиво… и всё на пол. Придётся долго вымывать, но оно того стоит.       Леви сделал пару шагов назад, осматривая Петру. Теперь труп был ещё более изуродованным.       Это будило какие-то странные ощущения. Низ живота предательски сжался.       — Ну уж это… я точно не собираюсь делать, — тихо прошипел себе под нос Леви, но что-то внутри, несуществующий голос, перебивал рассудок. Затуманивал взгляд, глушил любой здравый смысл, сея лишь неописуемый хаос.       Капрал и не заметил, как уже снял девушку с креста и уложил на грязный по вине её тела пол. Волосы запачкались в желчи, пропитываясь кровью. Некогда приятная Петра, душа специального отряда, стала ему настолько противной, такой грязной...       Но нет. Всё по-прежнему шло не так, как надо. Леви приспускает штаны, закидывая одну ногу девушки себе на плечо. Никакой реакции. В ужасе раскрытые янтарные глаза смотрят в абсолютную пустоту, в нечто несуществующее, находящееся за пределами этого мира.       Капрал вошёл резко, легко. Он даже не заметил, была там девственная плева или нет, забылся. Он осторожно погладил её по бедру, начиная двигаться, сначала с трудом, но вскоре лишь вдалбывась изо всех сил. Он видел через разрез, как кровь из низа живота переливалась наверх, обрамляя исхощие органы. Хлюпанье, ужасное, омерзительное, в полной тишине. Аккерман ненавидел себя за то, что творил, за то, что порочил павшего благородного солдата. Ему почему-то казалось, что Петра вот-вот подорвётся, что она закричит. Рука Ривая впервые за это время дрогнула. Он крепче сжал бедро, с силой потянув на себя, стараясь войти как можно глубже, но зачем? Зачем?! Он не понимал.       — Прости… — хрипит капрал, достаточно скоро кончая в мёртвое тело. — Прости.

***

Следующий день. Леви не знал, когда он наступил и вообще, разве это столь необходимо начинаться новому дню? Осознание произошедшего приходило постепенно. Картины вспоминались горькими следами порезов на сердце. Он был ошарашен, молча сидел на полу среди грязи и органического мусора. Рядом лежала она, расчленённая, лишённая одежды, с такими красивыми, но испуганными глазами.       — Будь она жива, в глазах горел бы больший ужас. Я рад, что она не видела этого, — говорит себе самому Ривай, закрывая глаза Петры и поднимаясь.       Пора делать уборку.