Мужской день

Дэвид выходит из дома каждый четверг ровно в восемь вечера. Целует на прощание Мэри Маргарет, снисходительно выслушивает просьбы быть аккуратным и внимательным, гладит по головке малыша Нила и сбегает вниз по лестнице, на ходу влезая в кожаную куртку. В Сторибруке лето, на улицах много народу, и никому нет никакого дела до спешащего куда-то Дэвида. Впрочем, вот кто-то машет рукой. А, Арчи Хоппер… Он выгуливает собаку по часам, Дэвид неизменно натыкается на него. Пара вежливых фраз – и можно продолжать путь. Сердце стучит все чаще, становится жарко, Дэвиду приходится сбавить шаг. Он трясет головой, чувствуя сбивчивый стук в висках, и старается дышать равномерно, что получается плохо. Тогда он принимается считать про себя: от одного до пятьсот трех, именно столько требуется шагов, чтобы добраться до цели. – Хей, дружище! Голос Крюка перекрывает всю ту какофонию звуков, что обрушивается на Дэвида в момент, когда он открывает дверь в бар. Какая-то подвыпившая девица протискивается мимо него на улицу, ее почти вывалившаяся из декольте грудь ненадолго прижимается к Дэвиду. Он вздрагивает и спешит к Крюку, призывно машущему кружкой с пивом. – Здорово, приятель! Они крепко пожимают друг другу руки, и Крюк заботливо подвигает к Дэвиду еще одну кружку с пивом – полную. – Вырвался на свободу? – Крюк хитро щурится, делая глоток, Дэвид невольно глубоко вздыхает и ощущает знакомый запах, меняясь в лице. Духи Эммы. Это не должно портить настроение, но почему-то портит. Крюк встречается с его дочерью, пора бы с этим окончательно смириться, а не дергаться всякий раз, как что-то об этом напоминает. Крюк понятливый. Он ни о чем не спрашивает, просто говорит спокойно: – Хочешь уйти? Дэвид смотрит на него. Долго смотрит прежде, чем ответить: – Нет. Он действительно хочет остаться. Потому что именно для этого он сюда и пришел. Крюк чуть улыбается и щурится, затем заводит разговор о футболе: игре, которая приковала его внимание с того момента, как он ее увидел. К сожалению, футбол не американский, и Дэвид почти не разбирается в нем, но Крюку и не нужно, чтобы он разбирался. Крюк неторопливо говорит о своем, а Дэвид потягивает пиво и потихоньку успокаивает свое сердце, попутно привычно удивляясь тому, каким расслабленным выглядит сейчас Крюк. Рядом с Эммой он всегда напряжен, всегда готовится к тому, чтобы быть отвергнутым, пусть даже теперь они официальная пара. Дэвид не может этого не замечать. Иногда ему хочется сказать дочери, чтобы она разорвала с Крюком все отношения. Но что говорит в нем? Желание всем добра? Жалость? Или, может, ревность? Дэвид снова вздрагивает, когда Крюк толкает его плечом в плечо. – Нет желания отлить, приятель? Дэвид медлит, вертя в руках кружку. Затем допивает пиво и встает, невольно распрямляясь. – Да. Он немногословен, как и всегда по четвергам. Ему нравится слушать, а Крюку нравится говорить – они нашли друг друга. Пиво немного давит, но не настолько, чтобы Дэвид действительно захотел облегчиться. Однако он послушно следует за Крюком, вразвалку направляющимся в мужской туалет, и без колебаний опускается на колени в надежно закрывшейся кабинке. Крюк расстегивает штаны, его член устремляется наружу: толстый, налитый кровью, призывно подрагивающий прямо перед носом Дэвида. Дэвид сглатывает и облизывает губы прежде, чем взять его в рот. Он слышит протяжный приглушенный стон и закрывает глаза, усиленно работая языком. Это все еще мерзко. Нет, не Крюк, не его вкус, а то, как именно это происходит. Бар, туалет, запертая кабинка… Измена Мэри Маргарет, измена Эмме. Все это так… дешево. И по-прежнему мерзко. Лучшее слово. Дэвид помнит их первый раз, который мог бы случиться в Неверлэнде, а произошел здесь, в Сторибруке. Тогда был вечер, много виски и слишком мало слов. Может быть, если бы они поговорили, то ничего бы не случилось. Но… Дэвид втягивает член Крюка чуть глубже, до той грани, которая потребует немедленно освободить рот, и замирает на мгновение. Может быть, в нем спит где-то далеко его брат-близнец, и все это – извращенная память о нем. Может быть, кто-то заколдовал его или наложил проклятие. Может быть, он тайно влюблен в Крюка. Может быть… Дэвид хочет думать, что не знает ответ. Так легче. Просто так получилось. Крюк изливается ему в горло и дергает бедрами – раз, другой, третий. Затем выдыхает и медленно вытаскивает себя из Дэвида, приваливаясь к стенке кабинки. Дэвид наклоняется к унитазу и сплевывает туда все, что не попало в желудок, а потом слышит, как Крюк застегивается и уходит, не говоря ни слова. Наверняка ему тоже не по себе, но он продолжает приходить сюда, как и Дэвид. Они никогда не обсуждают то, что делают, просто… делают снова. Молча. Потому что если заговорят, то придется произносить имена тех, о ком Дэвид забывает каждый вечер четверга. Он знает, что и Крюк забывает. Но никогда не спросит почему: у них определенно разные причины. Тугой ком давит на ширинку, Дэвид засовывает руку в трусы и в несколько движений разряжается в унитаз, не испытывая большого облегчения – он приходит сюда не за этим, – минутой спустя моет руки и пристально разглядывает себя в зеркало. Конечно, он знает ответ на свой вопрос, но тот ему не нравится. Потому что он не может и не хочет признаться себе в том, что ему осточертело быть прекрасным и правильным принцем, от которого ждут только правильных решений, только победных партий, только образцовой семьи. Никто не думает, что герои устают, что им хочется перемен. Никто не верит в их усталость. Никто не осмеливается предположить, что в этом мире герои больше не идеальны. Что проклятие до сих пор висит над городом: своеобразное, невидимое, тягостное и ядовитое, и теперь оно гораздо страшнее, потому что имя ему – повседневная жизнь. Дэвид выходит из туалета и видит, что Крюка в баре нет. Он никогда не остается. Но всегда возвращается. И это все еще проклятие, только теперь для каждого из них свое.