Ханна и Уилли

- Мисс Вильгельмина Грэм? – глубокое бархатное контральто, лёгкий иностранный акцент. У доктора Ханны Лектер – высокий рост, крепкая стройная фигура, подчёркнутая безупречно сидящим брючным костюмом-тройкой сливочного цвета. Дорогие кожаные туфли – скорее мужские, чем женские; кремовая блуза, алый, словно свежепролитая артериальная кровь, шёлковый галстук. Короткие и прямые русые волосы, тронутые сединой (которой она явно не стыдится, раз не закрашивает) и гладко зачёсанные набок над высоким лбом. Карие глаза, моложавое лицо. Высокие скулы, едва заметные мелкие морщинки в углах глаз. Почти незаметный «естественный» макияж; холёные руки, длинные аристократические пальцы, коротко подстриженные ухоженные ногти без лака. Едва ощутимый шлейф дорогой туалетной воды – какой-то унисекс с чуть горчащей пряной ноткой. Доктор Лектер настолько идеальна, что Уилли едва подавляет позыв вытереть собственную ладонь о видавшие виды джинсы, прежде чем протянуть для рукопожатия. Вдруг на ней осталось машинное масло, или мазут, или ещё что – и она запачкает чистенькую ручку доктора? Уверенное сильное пожатие, прохладная сухая ладонь, вежливая улыбка в уголках губ Ханны. Они проходят в кабинет, и Уилли мельком бросает взгляд на собственное отражение в зеркале – пышная шапка растрёпанных тёмно-каштановых кудрей, серые глаза за стёклами очков, немного мятая клетчатая рубашка. Чёрт, рубашку надо было бы надеть поприличнее… а, к чёрту – кто она ей такая, эта навязанная Джеки Ханна Лектер, чтобы наряжаться ради встречи с ней? - Мисс Грэм, могу я называть вас Вильгельминой? – доктор Лектер изящным жестом указывает Уилли на одно из кресел и садится напротив. – Вы можете называть меня Ханной. - Втираетесь в доверие, доктор Лектер? – Уилли хмыкает и садится в своё кресло. – Психологические приёмы и всё такое? - Думаю, вы слишком умны, чтобы пытаться воздействовать на вас с помощью столь примитивных приёмов, - невозмутимо парирует Ханна. – Это просто дружеское расположение – и, полагаю, я, как старшая из нас двоих, имею право предложить вам обращаться друг к другу менее формально. - Мы пока что ещё не подруги. - Пока что. Уилли не выдерживает и улыбается. Ханна так уверена в себе, что это не может не восхищать. - Ладно, я не против. Только лучше не Вильгельмина, а Уилли. Я… не слишком люблю своё полное имя. Вильгельминой её назвала мать – прежде, чем спустя пару лет бросить на попечение отца и скрыться в неизвестном направлении. Уилли никогда не пыталась её найти (хотя могла бы – начав работать в ФБР, так уж точно), и была ребёнком и подростком вполне счастлива, разъезжая с отцом по разным штатам в его стареньком трейлере и живя то в одном, то в другом снятом на время доме. Отец сократил имя дочки до Уилли, и это нравилось ей гораздо больше пафосной (как ей казалось) Вильгельмины; учил рыбачить и разбираться в технике – как учил бы сына… Сейчас они с отцом видятся редко – и временами Уилли по нему скучает. Она до сих пор уверена, что её жизнь с отцом была в тысячу раз лучше, чем могла бы быть с матерью (даже если, бросив их, та вышла замуж за миллионера) – но, разумеется, не собирается рассказывать об этом Ханне. Уж точно не на первом сеансе. - Хорошо, Уилли. Не вы одна, верно? Жаклин тоже предпочитает сокращённое имя. Ханна произносит полное имя Джеки Кроуфорд – Джеклин – на французский манер, и это звучит так напыщенно и настолько не вяжется с Джеки, что Уилли фыркает. - Предпочитает, ага. Ну… какая из неё Жаклин, когда она Джеки? Улыбка Ханны становится чуть явственнее. - Соглашусь. Уилли уже не чувствует себя такой напряжённой, как при первых минутах знакомства с Ханной – но всё же решает уточнить. - Ханна, вы назначены моим психиатром? Доктор Лектер плавно качает головой. - Нет. Официально – не назначена. - Вы собираетесь докладывать Джеки, о чём мы здесь говорили? - Джеки просила меня держать её в курсе вашего психического состояния. В общих чертах. Но, разумеется, я не собираюсь – и не обязана – пересказывать ей наши беседы. - Хорошо, - Уилли снимает очки, складывает, прячет в футляр. – Тогда, думаю, я не уйду отсюда прямо сейчас, как собиралась. Уилли опускает голову, убирая футляр с очками, слышит, как за окнами стучит копытами призрачный олень – об этом она, разумеется, тоже не собирается рассказывать доктору Лектер – и не видит, что Ханна смотрит на неё в этот момент, как кошка на миску сметаны.

***

- Снова головные боли? – заботливо спрашивает Ханна, как только Уилли подносит руку к виску. Боль пульсирует в голове горячими толчками; от недосыпа такое ощущение, будто в глаза насыпали песка. Перестук копыт на грани сознания; олень фыркает, шуршит густой перьевой гривой, топорщит пышный помпон хвоста. Кошмары – стоит ненадолго заснуть – становятся всё ярче. И в каждом из них убивает не один из тех, кого они ловят – убивает она. Вот и говори после этого, что женщины менее склонны к насилию. Хотя – если вспомнить о всё более укрепляющихся подозрениях Уилли, что женщиной может быть Чесапикский Потрошитель… Джеки не сильно этому верит – и доказательств у Уилли нет – но мысль о том, что они ищут маньяка в то время, как надо искать маньячку, мелькает всё чаще. - Да, снова, - неохотно признаёт Уилли и лезет в карман за пузырьком с таблетками. Ханна тут же наливает ей стакан минеральной воды. - Возможно, тебе стоило бы попринимать что-то сильнее аспирина. Я могла бы посоветовать… - Спасибо, пока что аспирин помогает, - Уилли бросает в рот сразу две таблетки, запивает водой. – Но я обращусь к тебе, если вдруг что. - Уилли, ты же знаешь, что прежде всего следует лечить причину, а не следствие? – Ханна ненавязчиво касается прохладными пальцами её руки. – Работа в ФБР тебя слишком выматывает. Джеки следовало бы больше ценить столь ценную сотрудницу… - Не думаю, что Джеки меня не ценит, - Уилли откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза, ожидая, пока головная боль станет слабее. – А что не щадит – так она всегда так. Ни себя, ни других. Уже за это её стоит уважать. - Ты считаешь её своей подругой, верно? - Настолько, насколько вообще возможна дружба между начальницей и подчинённой, - Уилли усмехается, глядя на Ханну из-под полуприкрытых век. - А меня? – Ханна чуть склоняет голову набок, карие глаза отливают спелой вишней. - Неожиданный вопрос для сеанса, доктор Лектер… - Уилли улыбается шире. – Но да, считаю. - Настолько, насколько возможна дружба со своим – пусть и неофициальным – психоаналитиком? - Ловишь на слове… - Уилли выпрямляется в кресле, трёт ладонями лицо. – Нет – просто считаю. - Сегодня вторник… Могу я пригласить тебя в пятницу в ресторан? Ханна несколько раз приглашала Уилли на спектакли и в оперу, и гораздо чаще – к себе на ужин. Когда у Уилли получалось, она не отказывалась – она отнюдь не была заядлой театралкой и совершенно не разбиралась в опере, но проводить время с Ханной было приятно. А приготовленная ей пища вообще была превыше всяких похвал – Уилли, так и не научившаяся готовить с выкрутасами и в основном питавшаяся яичницей и макаронами (если не гамбургерами из придорожных забегаловок), всякий раз была в восторге. Единственное, что более-менее хорошо получалось на кухне у неё самой – это жарить рыбу; отец в своё время научил тому, что умел сам, и в дальнейшем развивать кулинарные навыки Уилли тоже было как-то недосуг. Несколько раз она задумывалась над тем, действительно ли Ханна окружает её заботой и старается проводить вместе как можно больше времени исключительно из дружеских чувств – были моменты, наводившие на мысль, что доктор Лектер была бы не прочь сблизиться с офицером Грэм плотнее. Взгляды, прикосновения, брошенные вскользь фразы… И Уилли всё чаще казалось, что она была бы не против – несмотря на то, что у них больше десяти лет разницы в возрасте, несмотря на то, что Ханна является её психотерапевтом… несмотря ни на что. В конце концов, отношения с женщинами всегда складывались у неё не в пример лучше, чем с мужчинами (пусть и ни одни из них она не могла назвать по-настоящему серьёзными) – и, кажется, ещё ни к одной женщине её не тянуло так, как к Ханне Лектер. Впрочем, она так до сих пор и не поняла, сколько в её отношении к Ханне восхищения, сколько – дружеских чувств, и сколько – сексуального влечения. - Почему бы и нет? – говорит Уилли вслух и пожимает плечами. – Если на работе ничего не случится – буду рада. Ханна встаёт, подходит к её креслу. Обходит его, оказывается у Уилли за спиной и кладёт ей руку на плечо. - У тебя есть вечернее платье? - Что, настолько крутой ресторан? – тепло, исходящее от руки Ханны, отчётливо чувствуется сквозь рубашку. – Нет, уже давно нет. В последний раз я надевала платье на школьный выпускной. Маленькое и чёрное, всё такое. В городке, где мы с отцом в то время жили, такие любили малолетние готессы. И нет, несмотря на платье, Коко Шанель из меня не получилось. - Выпускной был запоминающимся? – рука Ханны исчезает, скользнув кончиками пальцев по шее Уилли. - Ага. Нет, меня не выбрали королевой вечера и не облили кока-колой – но да, я в первый раз поцеловалась с парнем. Ну, как в первый… с парнем – в первый. До этого… до этого у меня были отношения с одной девчонкой. Несерьёзно… и не слишком долго. Ханна возвращается к своему креслу, садится, изящным движением забрасывает ногу на ногу. - Этот парень тебе нравился, или тебе просто было любопытно, чем поцелуи с ним могут отличаться от поцелуев с девушкой? - Скорее второе. Потом он позвал меня прогуляться, купил бутылку какого-то дрянного дешёвого вина, мы распили её на двоих, и он, решив, что я уже достаточно пьяная, полез под это чёртово платье. Я врезала ему коленом между ног, как учил отец; он убежал, крича, что мне место в психушке, а я запустила ему вслед туфлей. Кажется, даже попала. Потом сбросила вторую туфлю и босиком вернулась домой. Отец сказал, что я правильно дала отпор, но вторые такие туфли он мне покупать не станет… ну, мне они как-то и не нужны были. Я и платье на следующий день в комиссионку сдала… а вскоре мы с отцом опять переехали. Так что, мне с тем придурком даже пересекаться больше не пришлось. Ханна мягко улыбается, и морщинки вокруг её глаз становятся заметнее. - Уилли, я обещаю, что не стану намеренно тебя спаивать и не полезу к тебе под платье, если ты сама того не захочешь. Вот теперь всё точно сказано прямым текстом – и Уилли чувствует, как к щекам приливает краска. Хочется спросить «А если захочу?», но эти слова застревают в горле, и вместо них она произносит: - У меня всё равно больше нет платья. - Ты позволишь мне тебе его купить? – Уилли поспешно открывает рот, чтобы возразить, но Ханна уже успевает добавить: - Мне просто будет приятно это сделать, поверь. Это ни к чему тебя не обяжет. Что ж, даже если бы обязало – уж за одно-то платье я всяко сумела бы расплатиться, думает Уилли. Да и мысль о сексе с Ханной её не только не пугает, а всё больше нравится. - Ладно, - говорит она и немного смущённо смеётся – кажется, в последнее время она смеётся только во время встреч с Ханной… - Если тебе так хочется. И если это не «давайте попытаемся сделать эту Уилли Грэм более женственной». Она встаёт и подходит к окну, за которым уже простирается ночь. В стекле отражаются она сама, подошедшая сзади Ханна – и украшенная ветвистыми рогами оленья морда. - Ни в коем случае, - ладони Ханны ложатся на узкие бёдра Уилли, и та не пытается отстраниться. – Но мне бы хотелось один раз увидеть тебя в платье, которое я сама закажу для тебя в ателье. - Хорошо… да, хорошо. Она оборачивается к Ханне, и та в первый раз её целует – мягко и нежно, обняв ладонями лицо, но в то же время многообещающе и не давая перехватить инициативу. Уилли кладёт руку на затылок доктора Лектер, зарывается пальцами в мягкие тонкие волосы, и размыкает губы, отвечая на поцелуй. Целоваться с Ханной приятно. Более чем приятно. И думать о походе в ресторан – и о том, чем он может закончиться – тоже всё приятнее. Ресторан действительно крутой – кажется, в настолько крутом Уилли не была ещё ни разу. Не то чтобы у неё не было на это денег – во всяком случае, с тех пор, как она стала служить сперва в полиции, а потом в ФБР – но как-то походы по ресторанам никогда не были в приоритете её трат. Позавчера, в среду, она снова встретилась после работы с Ханной, и та повезла её в какое-то дорогущее снобское ателье, в котором владелица-француженка стелилась перед Лектер мелким бисером, а на Уилли, может, и уставилась бы, как на диковинную зверушку, но была для этого слишком хорошо воспитана. С неё сняли мерки, и вчера она заехала за своим платьем (настояв, чтобы его не привозили к ней на дом – ещё чего не хватало). Оно оказалось ожидаемо шикарно – тёмно-синий переливчатый атлас, открытые руки, не слишком глубокое декольте, длина до щиколоток, простой покрой, подчёркивающий фигуру; в то же время платье не обтягивало слишком сильно и давало свободу ногам. Ханна утверждала, что цвет платья добавит синевы глазам Уилли. Платьем дело не ограничилось – к нему прибавились чёрные туфельки с закруглёнными носами и без каблуков (Ханна что-то рассказывала о том, в каком веке такие были в моде – но Уилли блаполучно пропустила очередной экскурс в историю мимо ушей), а потом Ханна повезла вяло сопротивлявшуюся Уилли в магазин женского белья и в ювелирный. - У тебя есть что-нибудь типа золотого кулона? Например, подаренного отцом на совершеннолетие? - На совершеннолетие отец подарил мне дорогой спиннинг. А когда начала служить в полиции – машину. Больше дорогих подарков он мне не делал – ну, не считая того платья с туфлями на выпускной. У него и денег на это особо не было… нет, конечно, если бы я хотела золотой кулон… В ранней юности Уилли таскала дешёвые молодёжные украшения из бисера и яркого пластика – а потом перестала носить их вообще. Услышав про спиннинг, Ханна понимающе улыбнулась, и Уилли получила свой кулон. Не золотой, правда – из чернёного серебра с вправленным в него огромным сапфиром, чьи грани отбрасывали на свету пронзительно-синие блики. - Думаю, он идеально подойдёт к платью. Уилли сглотнула, услышав цену кулона, и подумала, что его, в крайнем случае, можно будет сдать обратно в магазин. Должны принять. Последней покупкой стало чёрное бельё из такого тончайшего кружева, что Уилли казалось, будто его на ней нет вовсе. До этого кружевное бельё всегда казалось ей неприятным к коже, и она носила исключительно хлопчатобумажное – но, судя по всему, надо было просто уметь выбирать кружево и не жалеть на него денег. Уилли уже почти ждала, что Ханна выберет для неё на этот вечер косметику – но этого не случилось. И хорошо – потому что, честно говоря, Грэм была совсем не уверена, что помнит, как краситься. В парикмахерскую Уилли заехала вчера сама – об этом они не договаривались. Впрочем, волосы уже давно следовало подстричь чуть покороче; теперь мелкие кудряшки оставляли полностью открытой шею и вились не так хаотично. В общем, сегодня, заехав после работы домой переодеться и выходя из своей машины возле ресторана, куда её пригласила Ханна, Уилли чувствовала себя даже не совсем собой. Или, вернее, собой – но такой, какой она могла бы быть в другой жизни. В жизни, где не было бы ни отцовского трейлера, заставленного удочками и спиннингами, ни её собственного аналогичного дома, ни Джеки Кроуфорд, ни кошмаров, в которых она оказывается на месте убийц, которых ловит. В жизни, в которой была бы только Ханна Лектер. Осторожно идя к дверям ресторана в новых туфлях и чувствуя лёгкое смущение от непривычного отсутствия штанов (чёрт, она действительно отвыкла носить проклятые платья) и прикосновения прохладного воздуха к обнажённым рукам, Уилли подумала, что она, несомненно, рада присутствию Ханны Лектер в своей жизни, но совсем бы не хотела, чтобы кроме Ханны в этой жизни остались только рестораны, наряды и драгоценности. Как оказалось, Ханна тоже надела сегодня платье – глубокого пурпурного цвета – и ажурное, старинное по виду ожерелье из червонного золота с рубинами. Серьги Ханна не носит – как и Уилли. - То немногое, что мне удалось в детстве спасти из материнских драгоценностей, - мягко говорит Ханна, перехватив взгляд Уилли на переливающиеся алыми огнями рубины. – Точнее, из драгоценностей, которые переходили по наследству в роду моего отца – к жене старшего сына, как в случае моей матери, или к старшей дочери, как в моём. - Твои родители… - нерешительно начинает Уилли – она не уверена, хочет ли Ханна об этом говорить. - …давно мертвы. Уилли молча кивает – и чувствует, что Ханна благодарна ей за то, что она не стала произносить банальных пошлостей вроде «какой ужас, сочувствую», «ой, прости» или «ах, мне так жаль». - Не удивлюсь, если узнаю, что тебе от них перешёл и какой-нибудь титул, - говорит она вместо этого – и губы Ханны вздрагивают в улыбке. - Да, я вполне могу зваться графиней Лектер. Но обычно предпочитаю об этом не говорить. - Это и так видно, - шутит Уилли, и они обе смеются. В ресторане одновременно уютно и изысканно, еда почти такая же вкусная, как та, что готовит Ханна, вино обволакивает язык и нёбо мягкой терпкой сладостью и приятно туманит голову. В мягком свете свечей, которые зажгла на их столике официантка, лицо Ханны выглядит моложе и словно бы мягче – или причиной этому то, что Уилли не надела сегодня очки?.. - Платье действительно тебе идёт, - говорит Ханна и касается лежащей на столе руки Уилли. – Я рада, что не ошиблась с выбором. - Не стоило его всё же покупать. Ничего бы не случилось, если бы я просто надела сегодня брюки вместо джинсов и рубашку поприличнее. - Мне нравится о тебе заботиться, Уилли. - И ты умудряешься делать это так, что мне приятно принимать твою заботу. Действительно умудряется. Даже когда приезжает к ней в выходной с завтраком собственного приготовления. - Я всё же допустила одну промашку, - замечает Ханна. – Надо будет купить тебе новый лосьон для лица. - Неужели ты правда слышишь его запах? - У меня очень тонкое обоняние. Я даже слышу, что ты опять вымыла голову шампунем для кудрявых собак. - Но ведь для кудрявых же, - Уилли пытается ворчать, но не выдерживает и улыбается. – И кстати, хороший шампунь. - Возможно, я смогу посоветовать тебе что-то получше. - Ханна, боюсь, я не та Золушка, из которой получится сделать принцессу, - говорит Уилли чуть-чуть резче, чем собиралась. Светлые брови Ханны едва заметно приподнимаются. - Никогда бы не сравнила тебя с Золушкой. Скорее с какой-нибудь сказочной воительницей. - Это лучше. В детстве я терпеть не могла Золушку, считала её бесхребетной дурой. Будь у меня такие мачеха и сёстры, я бы давно… - Уилли запинается и заканчивает, - сбежала от них. - Ты хотела сказать другое, - от Ханны ничего не скроешь. - Да. Я хотела сказать, что убила бы их и закопала на заднем дворе. Надеюсь, доктор Лектер, вы не станете докладывать Джеки о моём восприятии детских сказок? - Ни в коем случае, - Ханна снова накрывает ладонью её руку и переплетает пальцы. – Кстати, изначально большинство сказок были вовсе не детскими. - Ага, знаю. Значит, сказочная воительница… А какую роль ты бы отвела себе? Ханна улыбается, и огоньки свечей отражаются в красновато-карих глазах. - Я могла бы быть колдуньей из зачарованного замка. - Доброй феей или ведьмой-людоедкой? Большой палец Ханны поглаживает косточку на запястье Уилли. - Возможно, добрая фея и ведьма-людоедка – это на самом деле одно и то же? - Чёрт, - Уилли смеётся, мотает головой и залпом допивает остатки вина из своего бокала. – У меня так снова голова заболит. - Тогда, может, лучше потанцуем? - Я не танцевала с того самого выпускного. Но если ты поведёшь, я не против. Они танцуют под красивую медленную музыку (благодаря Ханне у Уилли даже получается не так уж плохо), от близости Ханны по телу разливается тепло, и в какой-то момент Уилли кладёт голову ей на плечо. Ханна проводит ладонью от её талии вверх по спине, задерживается на обнажённой коже. - Поедешь ко мне?.. - Да, - выдыхает Уилли ей в шею. – Да, конечно. Они снова целуются в машине Ханны. Потом – на пороге её дома. В этот раз Ханна не возражает, когда Уилли прижимает её спиной к дверному косяку. - Я не всегда бываю ведомой, - шепчет Уилли в губы Ханны. - Я знаю, - ответный выдох, и их губы снова встречаются в поцелуе. А потом Ханна ведёт её наверх, в спальню, и все мысли окончательно исчезают из головы Уилли. Этой ночью она засыпает, чувствуя обнимающую её тёплую руку Ханны Лектер и привычно слушая перестук оленьих копыт за окном. И на грани сна мелькает какая-то смутная мысль – то, как они обсуждали сказки, какая-то ниточка, за которую нужно ухватить и потянуть… …но Уилли не успевает её уловить и погружается в глубокий сон.

***

Смешать себе колу с виски, когда до сна ещё далеко, когда сегодня не праздник, не удачный (или неудачный) день на работе, и даже не пятница – и когда ты смешивала такой же коктейль вчера и позавчера – интересно, это уже алкоголизм или ещё нет? Как там пишут в брошюрах – женщины спиваются быстрее мужчин… А, к чёрту. Уилли разводит колу с виски пополам – коктейль получается гораздо крепче, чем ему полагается быть по рецепту. Бросает в него несколько фигурных кубиков льда – из формы, когда-то подаренной Ханной. Ханна. Ханна. Везде Ханна Лектер. На первой полосе каждой газеты – неслыханная сенсация, женщина-маньячка, уважаемая врач оказалась людоедкой! – и в сердце Уилли. И где-то ещё в этом мире – вот только никто не знает, где. Доктор Лектер сумела хорошо замести следы. Вильгельмина Грэм, бывшая агент ФБР, подавшая в отставку после побега Ханны Лектер, тоже появляется в газетах. Если бы Ханна не ранила её перед тем, как сбежать, возможно, журналисты писали бы сейчас о том, не помогла ли офицер Грэм своей любовнице скрыться. А так Уилли любят выставлять несчастной жертвой, одурманенной и соблазнённой коварной маньячкой, и ушедшей из ФБР, не сумев вынести осознания того, что, пытаясь поймать Чесапикскую Потрошительницу, делила с ней же постель. Несчастные жертвы жёлтой прессе нужны не меньше, чем зловещие убийцы и козлы отпущения. В одной газетёнке даже написали, что Ханна Лектер стала роковой женщиной, открывшей честной служительнице закона прелести лесбийского секса. То, что Уилли и до этого предпочитала женщин, и первой Ханна у неё не была, никого, разумеется, не волновало. А истинной причины ухода Уилли из ФБР вообще не знает никто. Даже Джеки. Разумеется, это гораздо лучше, чем если бы всем (и не столько бульварным писакам, сколько Джеки Кроуфорд) было известно, что в глубине души Уилли восхищается тем, что делает Ханна, чувствует с ней родство (да, не только с доктором Лектер, с которой вступила в отношения, но и с Чесапикской Потрошительницей) и едва не сбежала с ней вместе. И именно поэтому подала в отставку – потому что больше не чувствует, что достойна стоять на страже правопорядка. Грёбаные идеалы, сказала бы Джеки. Ты сама не убивала никого, кроме вооружённых преступников, сказала бы она, так какого хрена ты считаешь преступницей себя? Только потому, что всё ещё любишь Ханну? Так это ты просто никак не можешь осознать, что твоя партнёрша и серийная маньячка-людоедка – один и тот же человек. Это пройдёт, со временем. А если бы Джеки действительно поняла, что на самом деле чувствует Уилли… Ха, в таком случае, вполне возможно, она сама начала бы считать свою подругу и бывшую соратницу потенциальной преступницей. И хотя, конечно, хорошо, что Уилли никто ни в чём не винит, но всё равно чертовски бесит, что её выставили невинной овечкой. А что, чисто тебе овечка, блин – даже с кудряшками. Сейчас Уилли почти всё время проводит в своём доме и его окрестностях – гуляет с собаками, ходит на рыбалку, просто бесцельно бродит. Журналисты здесь не появляются после того, как она однажды вышла к ним с дробовиком, который в своё время приобрела для защиты от хищников, и пообещала, что в следующий раз зарядит его крупной солью и будет защищать свою частную собственность, причиняя не смертельный, но весьма неприятный вред. Её сбережений хватает, чтобы в ближайшее время не искать новую работу – если жить достаточно скромно, что она и делает. Она рада, что может пока что ограничить до минимума контакты с людьми – но ей всё равно одиноко. Безумно одиноко без Ханны. Синее атласное платье всё ещё висит у Уилли в шкафу, под ним стоят туфли. Пару раз ей хотелось зашвырнуть их куда-нибудь подальше, как тогда после выпускного – но она удержалась. Сапфировый кулон хранится в бархатной коробочке – Уилли так и не сдала его в магазин. Комплект дорогого кружевного белья спрятан в самый дальний ящик – сейчас ей всё равно не перед кем в нём щеголять, а для повседневной носки простые трусы и спортивные бюстгальтеры ей куда привычнее. И она стала всё чаще пить виски с колой. Крепкий алкоголь не в коктейле Уилли никогда не любила, но те коктейли, что она смешивает себе сейчас, всё равно получаются слишком крепкими. В комнате, как всегда, неприбрано – порядок у Уилли всегда был только в шкафах и комодах. Она берёт свой коктейль, забирается с ногами в кресло и включает телевизор. По нему идёт какая-то совершенно неинтересная ей сопливая мыльная опера; Уилли наблюдает за ней вполглаза и вполуха – просто потому что включенный телевизор успокаивает её, напоминая о тех временах, когда она подростком сидела по вечерам рядом со смотрящим очередной спортивный матч отцом. Отец обычно выпивал во время вечерних посиделок банку пива, сама Уилли жевала чипсы или попкорн и листала какую-нибудь книгу – и хотя за матчами она следила не больше, чем сейчас за мелодрамой, фоновый шум телевизора навсегда остался для неё символом домашнего уюта и напоминанием об отце. Маленький переносной телевизор переезжал вместе с ними в трейлере из города в город. Иногда в тех домах, которые они снимали, оказывались телевизоры с лучшим разрешением, и отец этому очень радовался – но себе новый так и не покупал. Со временем Уилли поняла, что старенький телевизор стал для отца чем-то вроде давнего друга. Интересно, он и сейчас его смотрит?.. От мыслей об отце Уилли отвлекают тяжёлые шаги на крыльце. Собаки вскакивают со своих мест, бегут к двери, но не лают – значит, это не какой-нибудь журналист, ещё не знающий о дробовике. Про дробовик, к слову говоря, в газетах тоже написали. Развенчивать образ несчастной жертвы не стали; рассказали, что мисс Грэм настолько боится, что любовница-маньячка придёт за её жизнью, что спит с заряженным ружьём у изголовья – а бывшие коллеги даже не выделили бедняжке должной охраны. Впрочем, рассуждения, не стало ли пережитое чересчур тяжёлым испытанием для психики мисс Грэм, и не несёт ли теперь имеющееся у неё оружие опасности для мирных граждан, в статьях тоже были – и, по мнению Уилли, только они отчасти соответствовали истине. Фотография Уилли, стоящей в дверях своего дома с дробовиком в руках, прилагалась, разумеется, к каждой из статей. …На какую-то долю секунды в душе Уилли рождается безумная надежда – да, чёрт подери, не страх, а надежда – что на её крыльце сейчас стоит Ханна. Хотя, разумеется, это не может быть она – Ханна Лектер всегда ходила практически бесшумно, да и не явилась бы к Уилли средь бела дня, будучи объявленной в розыск. В дверь звонят – и тут же начинают что есть силы колотить тяжеленным кулаком. А может быть, кувалдой – по звуку вполне похоже. - Уилли, чёрт возьми, я знаю, что ты дома, у тебя окно на кухне открыто! Уилли вздыхает, отставляет стакан и идёт открывать. У Джеки разряд по тяжёлой атлетике – вполне может вынести дверь. Нечаянно. - Странно, что ты не попыталась залезть в окно, - говорит она вместо приветствия, распахнув дверь. - Шутница, - хмыкает Джеки, проходя в комнату, и проводит рукой по своим коротко стриженым волосам. – В твоё кухонное окошко пролезла бы разве что моя башка… Да угомонись ты, - она мягко отодвигает ладонью голову одного из псов, обнюхивающего её особенно тщательно, и, не дожидаясь приглашения, садится в кресло. – Никогда не видел большую чёрную женщину? - Это незапланированный дружеский визит, или у тебя уже есть ордер на обыск? – Уилли всё ещё пытается шутить. - Уилли, перестань. Лучше налей мне того, что сама пьёшь, но без колы. Терпеть её не могу. Джеки действительно ненавидит любую газировку – это знают все. Уилли наливает во второй стакан виски на четыре пальца, бросает туда пару кубиков льда, приносит Джеки. - Может, тебя чем-нибудь накормить? – она вспоминает, что путь до её дома Джеки должна была проделать неблизкий. - Накорми. И себя в первую очередь. Тебя скоро ветром унесёт. И выключи эту ерунду по телеку. Всё равно она не в твоём вкусе, я знаю. За последнее время Уилли действительно чуть-чуть похудела, но ветром её точно не уносит. Хотя если сравнить с Джеки… Она выключает телевизор и жарит им обеим гренки с яйцом. Джеки тоже проходит на кухню, садится, тщательно выбрав наименее расшатанный стул. - Уилли, я приехала ещё раз попытаться уговорить тебя вернуться в ФБР. - Что, скучно быть единственной женщиной в отделе? – Уилли переворачивает подрумянившуюся с одной стороны гренку на шкворчащей сковороде. - Уилли, я без тебя как без рук. Правда. И тебе станет легче, если ты не будешь страдать здесь в обнимку с бутылкой виски, а займёшься делом. - Да уж, с нашей работой мне непременно станет легче. - Любая работа отвлекает. Особенно, если умеешь делать её хорошо. Ты прекрасно знаешь, что способна на гораздо большее, чем торчать на берегу с удочкой и пугать дробовиком газетных писак. И переживать о том, что вовремя не разглядела в своей партнёрше серийную убийцу. - Джеки, и ты туда же… Дело не в Ханне. Не только в Ханне. Я просто… просто устала. - Рано тебе ещё уставать, - уверенность Джеки не поколебать ничем. – Я тебя старше? Старше. А в отставку что-то не собираюсь. Уилли, послушай, я ведь тоже хороша, - она залпом допивает свой виски, со стуком ставит стакан на неструганую столешницу. – Пропускала мимо ушей, когда ты говорила, что Чесапикский Потрошитель вполне может оказаться женщиной… Ну что поделать – не привыкли мы ещё, что среди баб психи порой попадаются похлеще мужиков! - Это точно, - глухо произносит Уилли и ставит на стол две тарелки с гренками. - Уилли, ты снова о том, что, дескать, у тебя самой с головой не совсем в порядке? Да мало ли какие слухи ходят – а если кто в нашем отделе будет сплетни разносить вместо того, чтобы работать, так я ему быстро рот заткну… - Джеки, ты прекрасно знаешь, что с головой у меня действительно не в порядке. Вне зависимости от слухов. - Ну, и до лампочки. Все бы, у кого с ней в порядке, так работали, как ты. Уилли молчит, не став говорить о том, что работа в ФБР отражалась на её голове далеко не лучшим образом. Да, Джеки её подруга и всегда беспокоится о ней, но в данном случае она скажет, что те преступники, от которых Уилли может обезопасить общество, важнее бессонницы и мигреней. А о том, что ловля преступников пробуждает преступные наклонности в ней самой, она с Джеки говорить не станет. - А Ханну Лектер обязательно поймают, - продолжает тем временем Джеки. – Я сама это дело никогда не брошу… - Знаешь, Джеки… - Уилли откусывает от своей гренки и, надо же, даже чувствует вкус, - Ханна, скорее всего, ранила меня при побеге как раз для того, чтобы никто не начал подозревать меня в пособничестве. - Да плевать мне, чем она руководствовалась, эта ведьма. Ты и так чиста. И главное, что выжила. А на ней куча убийств, и мне этого достаточно. - Ты хочешь, чтобы я помогла тебе искать Ханну? Джеки, я не думаю, что смогу. - Понимаю. Нет, от этого дела я тебя охотно отстраню – не сомневаюсь, что у тебя ещё осталась к ней эмоциональная привязанность… несмотря ни на что. Но поверь, и кроме Ханны Лектер найдётся кого ловить. К сожалению, она далеко не единственный убийца, орудовавший в наших краях. - Я подумаю, Джеки. - Давай думай быстрее. Поверь, дел всегда по горло, прохлаждаться не придётся. - Не сомневаюсь. Сварить тебе кофе? - Валяй… Тоже Лектер подарила, да? – Джеки смотрит на чашки из тонкого белоснежного фарфора, которые достаёт Уилли. - Да. Уж прости, бить их я не стала. - Ну, и правильно. Вещи-то не виноваты. - Я тоскую по ней, Джеки, - внезапно вырывается у Уилли. За окном медленно сгущаются сумерки, по кухне распространяется аромат кофе. - Это понятно. Но поверь, пройдёт. Со временем пройдёт. И нового партнёра себе найдёшь – хоть женщину, хоть мужчину… - Да, - Уилли не хочется спорить. Тёмные пальцы Джеки смотрятся на фоне белого фарфора красивым контрастом. Чашка выглядит в её крупной руке такой хрупкой, что Уилли даже удивительно, как она не трескается. - Как там твой старик? – спрашивает Джеки, отхлёбывая кофе. – Читал всю ту дрянь, что строчат в газетах? - Думаю, читал. Пройти мимо него оно никак не могло. Он один раз мне позвонил, спросил, всё ли у меня в порядке. Я сказала, что да. - Он у тебя, похоже, молодец. Панике не поддаётся, лишнего не выпытывает. - Да, - Уилли делает глоток кофе и улыбается, думая об отце. - Съездила бы к нему на недельку. Отвлеклась хоть немного. - А потом вернулась наконец на работу? Джеки, я прекрасно вижу ход твоих мыслей. - А я его и не скрываю. Так что ты об этом думаешь? - К отцу?.. Может, и правда съезжу. Проведаю. А на работу… Джеки, не дави на меня. Я сказала, что подумаю. - Ладно, - Джеки фыркает. – Больше не буду. У Грэм мелькает совершенно абсурдная мысль, что надумай Джеки заломить ей руку, затащить к себе в машину и силой увезти осматривать очередное место преступления, отбиться бы она, пожалуй, не смогла. Слишком разные весовые категории. Никаких шансов… при открытом столкновении. - И к нам с мужем в гости заглядывай. Обещаю, у себя дома не буду агитировать вернуться в отдел. Просто – ну, реально ведь уже только с собаками и общаешься. - Спасибо, Джеки. Я загляну. Обязательно загляну. Они допивают кофе, Уилли провожает Джеки до дверей и возвращается снова смешать себе виски с колой. Возможно, добрая фея и ведьма-людоедка – это на самом деле одно и то же? Я убила бы их и закопала на заднем дворе… Её пули вонзаются в чужое тело. Кровь и смерть, взгляд стекленеющих глаз. Восторг. Восторг и желание окунуть пальцы в алую лужу. Пока она ещё тёплая… пока не успела загустеть… Она убивала только вооружённых преступников… ей не о чем беспокоиться… Не о чем ли? Уилли окидывает слегка расфокусировавшимся от выпитого взглядом комнату. Развалившиеся кто где собаки, разбросанные тут и там рыболовные принадлежности. Небольшая коллекция фигурок и фотографий собак – попытка создать уют. За окном слышен призрачный стук оленьих копыт. Поcле бегства Ханны олень стал приходить реже, но насовсем Уилли не оставляет. Сейчас ей кажется, что если она выйдет из дома, то сможет потрогать его перьевую гриву. «Белая горячка, в довершение к тем проблемам с головой, что уже были», - думает Грэм и хмыкает. Допивает коктейль, снова включает телевизор с идущей по нему очередной мурой. Надевает поверх рубашки свитер – к вечеру похолодало – и, забравшись с ногами в кресло, обхватывает себя руками. Уилли знает, что Ханна исчезла не навсегда. Рано или поздно она вернётся – вернётся за ней. Чтобы убить или чтобы забрать с собой? Или это будет зависеть от решения самой Уилли? А если Ханна не придёт, Уилли сама начнёт её искать. Нет, не поставив об этом в известность Джеки. И да, найдёт. Найдёт… зачем? Каково оно, её решение? Уилли не собирается сдавать Ханну властям – это она знает точно. Но готова ли она сделать то, чего всегда хотела от неё Ханна, готова ли принять тьму – в Ханне и в себе? А если нет, то зачем она так ждёт прихода Ханны Лектер? Зачем собирается её искать? Может, и правда съездить навестить отца?.. Хотя бы потому что… чёрт его знает, чем оно всё для неё закончится. …Уилли задрёмывает, свернувшись клубочком в глубоком кресле, под негромкое бормотание телевизора.

***

Вкус крови. Пусть мы далеки от низших животных, но всё же, подобно им, единожды вкусив крови, можем не суметь от неё отказаться. Так же, как и вкусив плоти себе подобных. Мы не все таковы – но и не все животные являются хищниками. В природе нет милосердия. Милосердие придумали люди – для природы же естественна жестокость. И большинство хищников со временем становится более сильными. Умными. Безжалостными. …Уилли смотрит на нож в своей руке. Он напоминает ей те, которые она брала с собой на рыбалку – но этот, в отличие от тех, считается холодным оружием. Кровавая плёнка, покрывающая лезвие до рукояти, поблёскивает в неярком освещении. Лужа, расползающая вокруг лежащего у её ног тела, тоже поблёскивает. Уилли отступает на шаг, чтобы не марать ботинки, но не отходит слишком далеко – слишком пьянит резкий металлический запах крови, слишком завораживает вид трупа… завораживает куда больше, чем те трупы, которые она видела на других местах преступлений. На местах чужих преступлений. Уилли понимает, что должна чувствовать ужас и отвращение. Каким бы мудаком ни был убитый, как бы ни обрадовали статьи в завтрашних газетах тех, чьи судьбы он покалечил, он не был вооружённым преступником. Преступления, которые совершал он, не были доказаны, их было невозможно доказать (подонок был слишком умён)… и да, он никого не убивал. Но Уилли чувствует только восторг – и в первую очередь не потому, что избавила мир от недостойного (по её мнению) жить мерзавца, а из-за самого факта совершённого ею убийства. А то, что убитый был мразью – что ж, благодаря этому не будет даже тех лёгких угрызений совести, которые были бы в ином случае. - Ты прекрасно справилась, - голос Ханны – ниже и глубже, чем обычно. Голос хищницы. Зрачки чуть расширены, изящные крылья носа слегка трепещут – Лектер тоже позволяет себе насладиться моментом, хоть в целом и выглядит такой же спокойной, как всегда. - Тебе понравилось наблюдать, - голос самой Уилли похож сейчас на хриплое карканье, но это неважно. Она подходит к Ханне, всё ещё держа в руке окровавленный нож, касается свободной ладонью её щеки, отводит со лба светлую чёлку. - В следующий раз я буду тебе помогать, - Ханна трётся щекой о руку Уилли; чуть поворачивает голову, целует её пальцы, касается их кончиков языком. – И это понравится мне не меньше. - Но сегодня тебе хотелось только смотреть. - Да, - ладонь Ханны ложится ей на затылок, пальцы запутываются в коротких кудрях, массируют кожу. – За твоим становлением, Уилли. - За моим первым убийством не на службе у закона, а под твоим руководством, - выдыхает Уилли в губы Ханны. - Да, - снова говорит Ханна, и целует её – долго и сладко. У этого поцелуя тоже привкус крови – хоть её и нет на губах ни у одной из них. - Думаешь, это потому, что я слишком много думала о преступлениях? – Уилли снова оборачивается к трупу, берёт Ханну за руку, переплетает пальцы. – Или потому что, - у неё вырывается смешок, - сошлась с тобой? - Не поэтому, - уверенно отвечает Ханна. – Все, кто ловит преступников, много думают о преступлениях, но лишь единицы из них сами становятся преступниками. А любовь к человеку подразумевает принятие его таким, какой он есть – но не становление таким же, как он. - Я не такая же, как ты, - возражает Уилли и улыбается, заглядывая в глаза Ханны. – Не совсем. - Не совсем, - тоже улыбаясь, соглашается Ханна, и снова целует Уилли. - Знаешь, это оказалось так легко, - Уилли кивает подбородком в сторону трупа. – Даже без помощи пистолета… хоть он у меня и был – на всякий случай. Но эффект неожиданности сработал просто потрясающе. Правда, небольшое сопротивление он всё же попытался оказать… но рукопашному бою меня тоже учили. - Тебе понравилось, - тихо и с нежностью говорит Ханна, и гладит Уилли по спине. – Тебе ведь легче сейчас, не правда ли? После того, как ты приняла себя… и меня? - Легче, - Уилли не может оторвать взгляд от трупа, впитывает его вид – так близко она на него посмотреть больше не сможет… только на фотографиях в газетах. – Да, легче. Намного. Где-то на краю сознания слышится стук оленьих копыт. - Хочешь ещё что-нибудь у него взять? - Кроме того, что… - Уилли на секунду запинается – не каждое принятие бывает лёгким, - что уже взяла ты? - Да. Кроме этого. Сперва Уилли хочется сказать, что ей ничего не надо, достаточно совершённого убийства – но потом она опускается на корточки и отхватывает у убитого ножом короткую прядку волос. - Сделаю приманку, - говорит она и внезапно смеётся. – Для рыбы. - Если её у тебя найдут, - Ханна улыбается, глядя, как Уилли прячет прядь в целлофановый пакетик, - это будет почти неопровержимая улика. - Точно так же, как если найдут то, что хранится у тебя в морозилке. Или если кто-то нас узнает. - Да. Но нас не поймают, - в голосе Ханны – железная уверенность. - Не поймают, - эхом откликается Уилли. – Никогда. Они снова целуются, прежде чем покинуть место преступления. …Ханна Лектер и Вильгельмина (Уилли) Грэм становятся неуловимыми преступницами, которых так и не могут поймать органы правопорядка. Есть подозрение, что несколько дней они укрывались у Бенджамина Грэма, отца Уилли – но доказательств этому так и не нашли, а сам мистер Грэм утверждал и продолжает утверждать, что не видел дочь с тех пор, «как она сбежала с той докторшей-людоедкой – да лучше мне её теперь и не видеть, сами понимаете». Джеки Кроуфорд однажды получила открытку с видом Парижа. На её обратной стороне витиеватым почерком Ханны было написано пожелание здоровья и дальнейшего продвижения по служебной лестнице, а ниже была приписка от Уилли: «Тебе лучше всё же бросить это дело, Джеки. Те преступники, от которых я могу избавить общество, важнее – разве не так ты мне всегда говорила?» Джеки никому не озвучила свои мысли по поводу получения весточки от «жён-убийц». Но так или иначе, а за её жизнью они так и не пришли, и дальнейшее продвижение по службе её действительно не миновало. Вот только одно дело у неё так и осталось нераскрытым – хоть официально она его и не бросала.