Я не всегда был таким

Белоснежный лист кажется желтым в тусклом свете настольной лампы, а серые карандашные линии повторяют изгибы теней в углах комнаты. За распахнутым окном подмигивают звезды, и все дышит ароматом тайны – Уильям готов улыбнуться этой тайне, но рука вдруг делает неловкое движение, и рисунок перечеркивает безобразная линия. В ней нет ни капли волшебства, и комната замирает в обиде. Не пляшут больше бесноватые тени, как-то холодно мерцают звезды, а на листе остается бездушная пачкотня. Уильяму неловко и горько, но он не может ничего поделать. В ящике стола лежат карандаши, кисти и – зачем-то – аэрограф, а в мусорном ведре – сотня смятых листов. Он разучился рисовать. Когда-то давно – так давно, что это кажется забытой легендой, у него была муза. Она звала его Уильям Теодор – только так, полным именем – а он дарил ей цветы и украдкой рисовал ее портрет. Жаль, не успел закончить, а в посмертии портреты уже без надобности. Или же он и стал жнецом… потому что не дорисовал? Но ведь он теперь совсем не рисует. Разве что вопросительные знаки на полях неправильных отчетов. Однажды Уильям спросил об этом у самого старого и мудрого жнеца, какого знал. Он был странным – коллекционировал гробы и вечно смеялся чему-то видимому ему одному. — Я не всегда был таким, — как-то даже растерянно сообщил ему Уильям. – А вы? — Скажешь тоже, — хмыкнул Гробовщик. – Раньше и небо было голубее, и я был жгучим брюнетом. Можешь считать, что я открыл тебе тайну мироздания. А потом он привычно рассмеялся. Но Уильям тоже был богом смерти, и у них с мирозданием тоже были свои тайны. Потому и светили каждый вечер верные звезды, потому и плясали весело тени, потому и пытался мистер Спирс вспомнить, что и как нужно рисовать. _______________________________ Примечание: не говорите мне про ООС — я про него знаю) И лично мне он нравится.