Хроники Магнуса Бейна

Его поцелуи были со вкусом карамели – тягучие и слишком сладкие для моих, давно отучившихся целовать, губ. Сначала трогательно осторожные, с каждым разом они становились все более требовательными, как будто только этими своими действиями не вытягивали из меня мое надоедливое бессмертие, снова и снова, чтобы я прекратил дышать. В конце концов они уже по-хозяйски отпечатывались на моей шее и ключицах, проникали за ворот очередного кардигана и пытливо исследовали мое тело, оставляя свои обжигающие следы, как клейма. Под его нуждающимися руками я плавился, запутывался в собственной голове и терялся, чтобы вновь найтись в мягком взгляде, которого я не заслуживал. Я вообще не заслуживал своего Александра, как бы сильно не старался. Его улыбка почему-то превращала меня в глупца. Я чувствовал себя проклятым от этого света, что он дарил мне, очищающего пламени, которое не приносило боли. Моя квартира уже давно стала нашей, и каждая деталь выдавала здесь его неизменное присутствие, его нестираемый отпечаток. Просыпаться от запаха свежесваренного кофе, лишь для того, чтобы увидеть на кухне его сосредоточенную фигуру, как всегда в одной из моих любимых рубашек, и стоять на пороге некоторое время, любуясь, как первые солнечные лучи играючи перекликаются на его идеально очерченных скулах. К этому так легко было привыкнуть, что я и не заметил, как чье-то сердцебиение под моей ладонью стало болезненно-необходимым условием существования. Мог ли я хоть когда-то противиться ему? Я подхожу сзади и обхватываю его за талию, легонько сжимая это желанное тело, которое было слишком просто заставить дрожать от моих объятий и нашей горячечной близости, совсем как сейчас. Он закусывает губу, прилагая все усилия, чтобы не замечать меня и не спалить наш завтрак вместе с кухней, но мне так нравится дразнить его, что прекратить я не в силах. Мои руки настойчиво проскальзывают под рубашку, отглаживая напряженные мышцы живота, и вырывая обессиленный выдох из моего нефилима, когда я начинаю выцеловывать его шею, столь же сладкую, как и он сам. - Нам нужно позавтракать, ты же знаешь, - наставительно произносит Алек, будто бы отчитывая расшалившееся дитя. Я знаю. Поэтому просто добираюсь до клубничного джема на верхней полке и зачерпываю немного пальцами, чтобы аккуратными мазками нанести на открытый участок кожи моего наивного мальчика. Он непонимающе поворачивает голову, но я уже жадно слизываю приторную массу, слегка прикусывая, чтобы оставить следы, и прижимаюсь телом еще ближе, давая ему почувствовать свое возбуждение. Его несдержанный стон лишь еще больше распыляет меня, и рубашка оказывается где-то на полу, открывая мне доступ к телу, которое, кажется, никогда не сможет надоесть. В его глазах смешение невинности и желания, и я не могу насытиться им, когда спускаюсь губами вниз по его тяжело вздымающейся груди, не разрывая зрительный контакт с этим ледяным омутом, который когда-нибудь обязательно станет причиной моей гибели. Но не сейчас, когда уже не различить сладость то ли кожи, то ли моего утреннего безумия со вкусом клубники. Я замираю напротив пряжки его брюк, и склонив голову набок, наблюдаю за его разрушающимся самообладанием. С неожиданной легкостью я поднимаюсь обратно, чтобы поделиться приторным осадком на языке с любимыми губами, послушно приоткрывающимися мне навстречу, впуская в себя мою вечную жажду, мою многовековую необходимость. Хотелось большего, но запах гари стало уже невозможно игнорировать. С сожалением отрываясь от родного нефилима, я осмотрел безвозвратно испорченный завтрак и усилием воли подавил смешок, замечая расстроенное выражение лица Алека. - Ну что ж, придется снова заказывать пиццу, - с деланным вздохом комментирую я и добавляю. – Хотя лично я уже не голоден. И это самое прекрасное зрелище в мире – наблюдать, как краснеет Александр Лайтвуд.