ЛиКиан

Боги не вняли молитвам долмари. Возможно, так Они испытывали Лико, а может быть у Них были свои планы насчет бывшего Апостола. Как бы то ни было, Киан остался жить. Предатель, осужденный на смерть собственными хозяевами. Убийца и палач, вселявший ужас в представителей волшебных народов. Когда Пастырь и лекари позволили ему наконец выходить из тесной комнатки, он выглядел потерянным и не вполне живым. Разговоры утихали, а взгляды, удивленные, настороженные и откровенно ненавидящие устремлялись на него, стоило только Киану появиться поблизости. Слишком свежа была память о рейде в болотном лагере, гибели Грача и жертве капитана Бакима. Азади спал, ел и тенью бродил по Анклаву. В Монашьей Темнице он отказался от этого мира. А теперь ему приходилось менять повязки и обрабатывать целебными снадобьями заживающие раны, спать, есть... жить. Кое-кто шутил, что в Анклаве поселился призрак Апостола. Иногда Киан обменивался парой слов с Эну. Возможно, он сам не стремился к этому. Ведь с другими зиидами да и вообще ни с кем из волшебного народа он не заговаривал первым. Но юная зиид следовала за ним по пятам, болтая без умолку или расспрашивая о Садире. Те короткие фразы, что бросал в ответ Киан, явно увлекали ее. Тогда она принималась рассказывать о жизни на ферме своих родителей. Киан терпеливо слушал, кажется, размышляя о чем-то. Любопытство снова и снова вынуждало Эну отыскивать Киана в коридорах Анклава. А когда ему все же удавалось под каким-то предлогом скрыться от нее, твердила всем, что азади не все злые. "Это все их Шестеро и Наместница с генералами! Задурили людям головы.. А Киан вовсе не плохой! С первого раза запомнил, как меня зовут, не то, что вы...*" Лико наблюдал за ними и ждал, что азади может ранить Эну неосторожным словом. Киан ведь разглядывал девчонку, будто диковинного зверька, который вдруг заговорил человеческим голосом. Хмурил брови, порой медлил с ответом, словно что-то решая про себя. Но всякий раз отвечал сдержанно и осторожно, выбирая из нитей разговора нужную. Стараясь... понять? Может быть, дело было в особом отношении азади к женщинам? Лико не знал. Но видел, как Киан чуть заметно склоняет голову, даже просто встречаясь с Эну взглядом. А та отвечает ему улыбкой. Глупая, - думал Лико, - азади не друг нам. Сам того не заметив, долмари привычно отыскивал взглядом высокую фигуру Киана, всякий возвращаясь из Маркурии или входя в общий зал Анклава. Как-то раз Лико обнаружил его рядом с Генералом. Они, склонившись над столом, разглядывали какой-то рисунок, а Киан водил по бумаге кусочком угля, взмахивал руками, указывал на несущие колонны в залах Анклава. Старик одобрительно кивал и скрипуче посмеивался. До Лико долетел обрывок разговора: - Вы, азади, знаете что к чему! А я-то думал, вы только Богине своей молиться умеете, - Киан взглянул вопросительно, но без всякой враждебности. Генерал похлопал его по плечу, - Не обижайся, парень. Сам знаешь, вашего брата в Маркурии не все жалуют. Но, сдается мне, строят у вас на славу... Так что там с обогревом казарм? У нас тут, сам видишь - сырость. В соплях разве ж нам азади одолеть? Вокруг постепенно собирались северяне, подручные старика, подошла парочка зиидов, заинтересованно поводя ушами. С чего бы Киану рассказывать повстанцам, как обстоят дела с обустройством военных казарм в Азадире? Лико презрительно фыркнул и решил, что, бывший Апостол надумал обмануть и немного им подыграть. А как только те зазеваются - сбежать к своим с добытыми сведениями о магическом сопротивлении. Вот уж дудки! С того дня Лико тенью следовал за Кианом, стараясь подметить малейшие изменения в его поведении. Азади часами посиживал в библиотеке. Казалось, книги он проглатывает одну за другой. То и дело бывший Апостол уносил несколько книг к себе в комнату, затем возвращал. А им на смену брал новые. Сам Лико читать умел плохо, не то, что разбирать закорючки в тяжелых фолиантах библиотеки. Хотя Эйприл рассказывала, что среди томов библиотеки есть те, в которых рассказывается об истории Маркурии и Северных Земель, сопредельного Ирхада и прочих. Были там и книги об Азадире. Но Лико даже из любопытства не стал бы читать книг, написанных азади. Что путного могут написать эти ослепленные своей верой фанатики? Чему могут научить их книги?.. Разговор Киана с Джакаи застал его врасплох. Киан признался, что ему жаль трактирщицу Бенриме. И хотя приказ оставался для него приказом, он сожалел, что женщина оказалась в тюрьме. Пожалуй, его слова звучали искренне. И долмари вдруг понял: бывший Апостол учится жить заново. Его мир перевернулся, вскрыв неудобную и страшную правду о собственном народе и о тех, кому Киан преданно служил много лет. А теперь он привыкает к новому миру, к тесным комнаткам Анклава и его обитателям, прислушивается к себе и к изменениям, которые происходят с ним. Пытается изменить то, что сотворил по незнанию и исправить свои ошибки. Правда, все эти наблюдения не меняли мнения самого Лико о нем. Он ненавидел Апостола Алванэ. Стоя в изголовье его кровати как-то ночью он клялся Богам, что убьет его при первой же возможности. Он обещал Киану, вглядываясь в бледное лицо, что смерть будет мучительной и страшной. И когда придет время, ни Пастырь, ни даже сама проклятая Богиня не защитят его. Поэтому, когда Киан все же решился заговорить с ним, Лико дал волю гневу. - Я знаю тебя? Я встречал тебя раньше? - Киан внимательно разглядывал Лико. Долмари сосредоточенно водил точильным камнем по лезвию ножа и даже не удостоил его взглядом. Он ждал лодку, которая должна была увезти его в Маркурию, и не горел желанием вести разговоры. Но и уйти, показать спину врагу он не мог и не желал, а потому с мрачным видом продолжал точить нож. Когда долмари понял, что Киан не оставит его в покое, он огрызнулся: - Может и встречал. Вот только разве все мы, нелюди, для азади не на одно лицо? Накой тебе сдался синекожий выродок? - Азади заблуждаются. И я больше не разделяю их убеждений, - голос Киана звучал ровно, но видно было, что слова даются ему нелегко. И Лико не упустил возможности ударить по больному. - Расскажешь, каково это, предать свой народ, Апостол? - А каково стеречь сон жалкого предателя? - Лико оторвался от своего занятия и медленно повернул голову. Единственный глаз горел ненавистью и какой-то детской обидой. Лико был уверен, что в бреду Киан не мог увидеть его. А теперь выходило, что проклятый Апостол знал, что это именно его, Лико, приставили стеречь его, пока тот валялся раненый. Чертов азади стоял и сверлил Лико внимательным взглядом. Он знал, что попал в цель, но лицо его оставалось спокойным. Светлые глаза не улыбались, не торжествовали, не злорадствовали. Киан пришел получить ответ, и отступать не собирался. Он ждал. Долмари едва совладал с желанием тут же метнуть в него нож. Вместо этого, он заговорил, выплевывая слова: - Ты убил отца у меня на глазах. Если бы не мать, я перерезал бы тебе горло, и сейчас нас обоих, возможно, здесь не было. Мы встретились снова несколько лет спустя, но едва ли ты меня узнал. Что для Апостола грязный нелюдь? А ведь это ты сделал меня таким, какой я есть сейчас, - Лико поднял голову и зловеще оскалился. В свете факелов на Киана взглянула искаженная гневом одноглазая маска, - Пастырь взяла с меня обещание, что я не стану думать о мести. Пока. В отличие от тебя, я клятв не нарушаю. Ну а когда все закончится, я заставлю тебя заплатить за смерть моего отца, слезы матери и страдания моего народа. Запомни, мясник, твои дни сочтены! Киан невольно отступил на шаг и на выдохе шепнул: "Во имя Света Первой Горы..." Он был уверен, что сейчас долмари набросится на него, забыв все и всяческие клятвы. Воздух показался невыносимо горячим и вязким, словно ненависть, которую испытывал Лико, овеществилась, стала осязаемой. Это была слишком долгая речь. Лико сказал куда больше, чем собирался, и куда больше, чем Киан заслуживал. Долмари поднялся, оказавшись почти вплотную с ним. Он был выше миинмум на полголовы, шире в плечах и смотрел на Киана сверху вниз. Губы искривила недобрая усмешка: - Я с тебя глаз не спущу, Апостол. Дай только повод думать, что решил предать нас, и в ту же минуту будешь мертв, - он двинулся вперед и толкнул его плечом. Киан, вопреки ожиданиям, не схватился на перетянутые повязкой ребра, не охнул от боли. Только глаза чуть потемнели, - С дороги!