Cranberry fields forever

Когда влажный воздух остывает ниже ноля по Цельсию и начинает пахнуть металлом и солью, я понимаю: наступила пора выходить. В нашем с сестрой доме давно не идут ни одни часы - мы обе определяем правильное время по особым признакам. По тому, как ложатся наискосок тени от оконных рам, или по тому, как орёт на соседском дымоходе молодая глупая ворона. Или по тонкой корочке льда, найденной поутру в оставленном у изголовья стакане с водой. Но в основном - по запаху свинца и натрия, наполняющему узкие улицы нашего района, и по вновь зажёгшимся на длинных стеблях тускло-белым звёздочкам асфоделя, который я выращиваю на продажу. Я укладываю в корзинку, на снежный лён, несколько перевязанных лентами букетиков, накидываю плащ и, как и всегда, иду к сестре. Чтобы поцеловать в висок, на миг чуть крепче, чем следовало бы, вжавшись губами в бледно-голубую жилку, ловя её пульс, и пообещать вернуться до полуночи. Ленор молча кладёт ладонь поверх моих пальцев: я тебе верю, Маржери, возвращайся. Целую ещё раз, проглотив горький, как хина, вздох - и тороплюсь к церкви. Служба заканчивается в восемь вечера. Дверь, приоткрываясь, выпускает в промозглый поздний октябрь стайки прихожан - строгая одежда, серьёзные сосредоточенные лица. Скольжу по ним внимательным взглядом, практически ощупывая. Большинство носит золотистую скорлупу, лишённую червоточин, и только вышедший под руку с пожилой леди мужчина сочится густой грязью. Иногда доверчивые юные девушки принимают эту субстанцию за шоколад, но увы. Я улыбаюсь и подхожу к ним, откидывая капюшон плаща, чтобы свет из витражных окон красиво лёг на мои золотисто-рыжие волосы. Красота - это оружие, которое обезоруживает, если правильно уметь ею пользоваться. Так мне сказала Ленор. - Добрый господин, купите, пожалуйста, букет цветов для Вашей матушки! Порадуйте её этой небесной белизной, столь чистой и невинной среди осеннего уныния и серости... Мой мурлычущий голос источает молоко и мёд. Я протягиваю ему руку - ладонью вверх. - Я уже пожертвовал в церкви, - предсказуемо пытается увильнуть мужчина, но сдаётся под укоризненным взглядом пожилой леди, и нехотя кидает мне четвертак. Я с поклоном отдаю ему букетик асфоделей и потихоньку осеняю леди крестным знамением. Побудь ещё по эту сторону Черты, чистая душа... А вот ты, неблагодарный крысёныш, когда-то взятый этой доброй леди из работного дома и официально ею усыновлённый, можешь не ждать её смерти и наследства. Не дождёшься. Гаснут витражные окна, начинается мелкий дождь. Я продолжаю стоять у церковных ворот, ожидая подсказки и чуть покачивая корзинкой с асфоделями. Иногда мимо проходят ёжащиеся прохожие, недоверчиво поглядывающие в мою сторону. Молодой мужчина, судя по костюму - клерк, подходит и вежливо спрашивает, почём букетики. От него в равной степени пахнет чернилами и алкоголем. Я долго смотрю в тёмно-карие глаза, ловя скользящие там образы его регулярных измен, потом ласково улыбаюсь и отвечаю, чуть подавшись вперёд: - За четвертак сразу два отдам. - Отлично, - радуется клерк, ловко отщёлкивает ногтём монетку и забирает асфодели. Я прячу четвертак в висящий на поясе замшевый кошелёк и чуть дёргаю уголками губ. Будь здесь Ленор, она бы наверняка сказала что-нибудь философски-саркастическое про стулья и электричество, но её здесь нет. А у меня такие умные мысли не получаются почему-то. Из церкви выходит святой отец, и я низко кланяюсь ему, пряча тускло-белые звёздочки в складках длинного плаща. Иногда мне немного стыдно за то, что я делаю, особенно в присутствии настоящих священников, но в основном нет. Потому что это всё - ради моей милой Ленор. Я наблюдаю за тем, как невероятно красивые руки святого отца запирают замок на церковных воротах и прячут ключ в карман макинтоша, наброшенного поверх сутаны. Потом, кивнув в знак того, что поняла подсказку, отправляюсь к старой тюрьме. Дождь усиливается и блестит в свете старых газовых фонарей, как праздничная канитель. Я иду вдоль тюремной стены из красного кирпича, чуть ведя по шероховатой поверхности кончиками пальцев, и думаю о том, что Рождество уже через два месяца. Если Ленор не будет против, я украшу старую ель возле нашего крыльца такой вот мерцающей светлой канителью и ангелами из папье-маше. Обязательно библейски достоверными - потому что Ленор терпеть не может трансформацию образа ангелов в человеческой культуре, она сама так мне сказала. Главное, продать сейчас побольше асфоделей, чтобы хватило до Рождества, потому что никто не знает, когда они зацветут в следующий раз. Мы этого не можем прогнозировать, к сожалению. Такие уж они, эти тускло-белые звёздочки... Навстречу мне идёт констебль, и я вновь откидываю капюшон плаща, приближаясь и глядя снизу вверх. Его суровое усатое лицо словно бы высекли из куска сероватого гранита - грубо, в несколько ударов тесаком. Глаза оловянные-оловянные, и я понимаю, что это будет сложно. Мой голос ощутимо подрагивает, когда я тихо выговариваю, протягивая перевязанный лентой букетик несколько мимо констебля, в дождливую пустоту: - Добрый господин, пожалуйста, купите у меня цветы... Моя бедная сестра-близняшка Ленор больна чахоткой, а я так тяжело трудилась белошвейкой, что начала слепнуть и не могу больше вдеть нить в игольное ушко. Цветы, которые я выращиваю - наш единственный способ заработать себе на жизнь честным трудом... сжальтесь, добрый господин... всего четвертак за букетик... Констебль вначале ругает меня по матери, потом выдёргивает букетик из руки и суёт в мои мокрые пальцы пенни. Я застываю от возмущения - и не успеваю увернуться от его хлёсткого подзатыльника: - Скажи спасибо, что не отправил тебя в работный дом, наглая побирушка! А теперь иди отсюда, пока я не передумал. Иди-иди. Знаем мы таких слепых сироток... - Спасибо, добрый господин, - выговариваю я одними губами, стискивая в кулаке пенни, и ускользаю прочь. Хотя больше всего мне сейчас хочется вырвать ногтями его наглые оловянные глаза и сделать из них парные брошки для нас с Ленор. Ей бы понравилось. Я иду быстро-быстро, корсет давит на рёбра, воздуха не хватает, но я не сбавляю шаг. Если я остановлюсь, то просто взорвусь от ярости. Такой уж у меня характер... и только сестра способна меня успокоить. Если я по темпераменту лава, то Ленор, определённо, лёд. Но её нет рядом, а если я не возьму себя в руки и не продам все асфодели... нет. Нет-нет-нет. Я обязательно возьму себя в руки! Замираю, впиваюсь пальцами в собственные локти. Волосы, которые я от злости забыла спрятать под капюшон, вымокли и висят сосульками. Воздух больше не пахнет солью и металлом - он пахнет какой-то сладкой тухлятиной, проникающей в лёгкие с ласковой безжалостностью. Смотрю по сторонам, пытаясь понять, куда меня завела моя ярость - и цепенею, прочитав надпись на обшарпанной жестяной табличке. Анатомический театр. Внутри всё мучительно сжимается, завязывается тугими узлами, покрывается ледяной колючей коркой. Я пячусь назад от крыльца с тусклым газовым фонарём, от таблички с этими страшными словами, от дерущего горло запаха формальдегида... Но не успеваю - из узкой двери выходит невысокий господин в очках и строгом чёрном тренче. И улыбается мне. - Добрый вечер, очаровательный рыжик, - говорит он, и его голос ещё больше молоко и мёд, чем мой собственный, когда я улыбаюсь очередному покупателю. - И сколько же ты берёшь со своих жертв за право на один лунный цикл продлить жизнь твоей сестрице?.. - Не понимаю, о чём Вы, добрый господин, - онемевшими от страха губами выговариваю я и делаю ещё несколько шагов назад. Упираюсь лопатками во что-то жёсткое, кошусь вбок - и обнаруживаю, что вжимаюсь всей спиной в кованую кладбищенскую ограду. - И когда одна за другой белые маргаритки исчезли, на их месте выросли десять за десятью рубиново-красные асфодели, - задумчиво говорит господин в чёрном тренче. Миг - и, стремительно спустившись с крыльца, он выдёргивает букетик из моей корзины, другой рукой бросая туда четвертак. Я пытаюсь перехватить его узкое запястье, но мокрые трясущиеся пальцы соскальзывают с чёрной ткани, словно она сделана изо льда. - Пожалуйста, - я падаю на колени, резко, будто кто-то подрубил мне сухожилия, не в силах больше держаться на ногах, - пожалуйста... верните мне этот букет. Можете забрать все мои деньги, можете даже забрать меня саму... только не оставляйте асфодели у себя! - Нет, - спокойно отвечает он, сложив за спиной руки. - Ты мне не нужна, Маржери. И хотя тебя следовало бы наказать за занятия некромантией, самовольно взятую на себя роль санитара социума и за кражу чужих жизней, это не в моей компетенции. Мне нужна твоя сестра-близнец Ленор. Мы уже давно должны были встретиться, но твоя афера с асфоделями постоянно отодвигает это... свидание. Довольно. Позволь уже событиям совершаться своим естественным чередом. Отпусти Ленор... пожалуйста. Последнее слово господин в чёрном произнёс очень тихо и словно бы с сожалением. - Нет, - я смотрю на него, полуслепая от слёз, и вижу то бледное равнодушное лицо с тёмно-серыми глазами за стёклами очков, то просто костяную маску с тьмой в провалах глазниц. Мне так плохо, что я еле могу говорить, но я всё же повторяю раз за разом, словно заклинившая патефонная пластинка, - нет, я не отпущу Ленор. Нет, никогда. Я её никогда не отпущу... Даже когда остаюсь одна. Даже когда бреду к дому. И замолкаю, лишь войдя. Я вновь, как и час назад, стою на коленях - перед креслом, в котором сидит моя сестра, зябко кутающаяся в палантин. Судорожно, до ломоты, сплетаюсь с ней пальцами. И не могу отвести взгляда от тускло-бледного, как звёздочки моих асфоделей, лица, настолько сильно похожего на моё собственное, что оно иногда кажется отражением в старинном зеркале. Груз моей невероятной вины ломает мне ключицы, сдавливает горло, тянет на дно безмолвия. Собрав остатки силы воли, я всё-таки выкашливаю просьбу-приказ: - Не ходи нынче ночью к тем, кому я продавала асфодели, Ленор. Не собирай жатву из налившихся свежим пурпуром их жизней цветков. Иначе ты... ты не вернёшься. Пожалуйста... поверь. - Не вернусь?.. - тонкие, будто нарисованные грифелем брови сестры легонько приподнимаются. - Последний букет... забрал... жнец, - каждое слово обжигает мне горло, когда я говорю. Ленор молчит, отсутствующе глядя на то, как капельки дождя чертят косые кресты на стёклах. Я прижимаюсь мокрой щекой к её невесомым прохладным пальцам, накрепко переплетённым с моими. В нашем с сестрой доме давно не идут ни одни часы, но я чётко ощущаю наступление полуночи по тому, как на миг моргает свет нового электрического фонаря на другой стороне улицы. И в этот же миг Ленор мягко освобождает руку и так же мягко встаёт, придерживая у горла свой палантин. Я поднимаюсь вслед за ней, уже всё поняв, но совершенно не желая принимать. - Снежинка на асфодели - как ясно, как ярко... смерть снега на умирающем цветке, но оба бессмертны, - говорит моя сестра Ленор и целует меня в уголок солёных губ. Потом она легко выскальзывает на улицу, где ледяной дождь сменяется первым снегом и где тонкий аромат тускло-белых звёздочек асфоделя сплетается с запахом формальдегида в единое и неделимое целое. А я прижимаюсь раскалённым лбом к закрывшейся передо мной двери, и вышёптываю еле слышно: "Я тебе верю, Ленор... возвращайся".