friendlove.

Ханбин никогда не знал, каково это - любить. Любить по-настоящему, да так, чтобы в грудной клетке в предвкушении трепыхалось сердце, а пальцы волнительно подрагивали от надвигающихся эмоций. Ему не доводилось еще испытать такое всеобъемлющее чувство, которое распахивало свои двери многим его сверстникам и друзьям, что было немного обидно. Ханбину, как человеку, обладающему несломимым духом соревнования, чисто из любопытства и всеобщего энтузиазма тоже хотелось, в свою очередь, приоткрыть эту недоступную завесу. Не получилось. Как и не получалось на протяжении многих лет. В средней школе встречалась уже добрая половина одноклассников, а в старшей - и того больше, и только несколько человек оставались в полном одиночестве, среди которых ярким примером выделялся Ханбин - парень совсем неплохой, достаточно симпатичный, пусть и не с идеальными чертами лица, как у какой-нибудь звезды голливудской, с хорошим складом ума, но толстым, непробиваемым панцирем вокруг своей личности. Вероятно, в этом и заключалась главная проблема. Собака была зарыта именно в его неумении открываться людям, растворять настежь двери в свое сердце и мысли. Ключик к нему внутрь не мог открыть никто, хотя если бы кто-то очень хорошо постарался, возможно, совсем чуточку, смог быть пробудить в нем желание стать ближе. Однако людям хочется всего и сразу, они слишком жадные для того, чтобы ждать момента, когда наконец-таки человек дойдет до своей главной кульминации и самолично откроет все замки, пройдя через тернистые тропки к своему внутреннему подвигу. Ханбин никогда ни с кем встречался, и если поначалу это казалось довольно постыдной деталью в его жизни, то постепенно она перестала занимать какое-то значение в его жизни вообще, оставив за собой невесомый шлейф из школьных переживаний при виде многочисленных улыбающихся и светящихся любовью парочек. Теперь, когда ему уже стукнуло почти двадцать лет, эта до сих пор недосягаемая для него материя и вовсе поблекла, затерявшись в главной цели существования - дебюту и становлению достойным уважения певцом и композитором. Работа по двадцать четыре часа в сутки и бесконечные скурпулезные упражнения над своим телом, танцами, вокалом, рэпом, дыханием и многим другим, чем он обладал, по его мнению, не в совершенстве. Счастье для него заключалось в достижении мечты. Понятие счастья оказалось многогранным. Жизнь зачастую распоряжается так, что люди даже не могут понять, как произошли различные события и метаморфозы, по какой причине и зачем вообще. Ханбину казалось, что он не умеет любить - наверняка это не его стезя, получается так же плохо, как рисовать пальцами ноги шедевральные картины. Ему просто недоступна эта стена, через которую многим удается с легкостью пройти, а он, Ханбин, с людьми ладить не умеет, а ухаживать за девушками и подавно. Ведь людям вокруг всегда нужно улыбаться, давить бесконечные улыбки на весь рот, посыпать комплиментами, пусть даже и лживыми, льстить и поднимать настроение - к таким тянутся, с такими хочется быть. А Ханбин не такой. В нем нету таких качеств, которыми преисполнен чуть ли не каждый второй вокруг, забит ненастоящими и показными вещами, которые с готовностью вынимает понравившемуся человеку. Ханбин всерьез думает, что с ним что-то не так. Ну определённо же - в его возрасте люди влюблялись и встречались столько раз, а он протирал штаны за исписанными партами и горами учебников, которые просто заменились теперь уже на тесную студию в агентстве, из которого ни ногой, толстой, заполненной нескончаемыми текстами, тетрадкой и непроницаемым наушниками, которые все вместе составляли мир Ханбина, из которого он не вылазил вот уже сколько лет. До одного момента. Момента, когда в его мир нагло залез Ким Чживон. Он появился внезапно и неожиданно, влетев подобно сильнейшем смерчу в аккуратный и разложенный по полочкам мир Ханбина, превратив его в одной сплошной сумбур, даже не спросив разрешения, не вымолвив ни одного словечка, а нужны ли вообще ему самому эти изменения, нужны ли новые люди в окружении, хочет он, Ханбин, впустить в свое сердце и разум кого-то постороннего или же нет. Ким Чживону похоже было не особо интересно мнение непримечательного паренька, в светло-карих теплых глазах которого плескались прохладные волны одиночества и запустения. Таких Чживон чуял издалека. Он то, загорелый и пышущий энергией, с вечно улыбающимся глазками-полумесяцами, паренек, не имел никаких сходств с Ханбином, который, казалось, и никогда не видел солнца, настолько бледной была его кожа, в особенности в помещении, да и улыбок показывал совсем мало. Жалко ему что ли, думал порой Чживон, и иногда набирал все свои существующие силы и способности в юморе, чтобы увидеть прекрасный ряд ровных зуб, изогнутых в широкой, немного смущенной, но невероятно теплой улыбке, и милые ямочки, в которые так и хотелось ткнуть пальцем или носом на худой конец. Чтобы лицезреть Ханбина смеющимся и улыбающимся Чживон даже готов был стать личным шутом, хотя сейчас он почти таковым и являлся. Растормошить Ханбина было порою очень трудно, потому что он будто огораживал себя ненавистными стенами, уже привычными ему с малых лет и рылся в себе, жил в себе, чувствовал все в себе. Так не должно быть, опять же очень умно решает Чживон и без позволения Ханбина крадет у него заветный ключ, хранящийся в самых, казалось бы, недоступных закромах. У Ханбина замков на сердце много - даже слишком. Они набирались с каждым разом, приумножались в своем количестве и заколачивали чувствительный орган плоскими деревянными досками, которые Чживону теперь аккуратно, совсем осторожно приходилось убирать и освобождать давно жаждущую глотка свободы мучающуюся душу. Ханбин поначалу очень недоволен, хоть и не показывает своего неприятия - боится обидеть. С каждым открывающимся участком жадно вдыхающего теперь желанный воздух сердца, хозяин собственноручно выстроенной тюрьмы понимает, что это, наверное, и не так плохо, как кажется на самом деле. Осознание этого дает толчок к новым свершениям, новым открытиям и свободным вдохам и выдохам. Ханбин и Чживон называют это дружбой - самой крепкой и доброй на все-все времена, и они теряются в круговороте своих чувств - светлых и радостных, как яркое солнышко в утомительный денёк, греющих душу и оставляющих незабываемые воспоминания, отпечатывающиеся в сознании на всю оставшуюся жизнь. Они делят на двоих всю свою грусть, печаль, злость и усталость, горькие слезы, умножают во многие краты счастье, смех, успех и все хорошее, что может их вообще окружать в четырех стенах многочисленных комнат. Между ними калейдоскоп чувств и эмоций, взрывающихся снопом в голове и приносящих глупое ребяческое удовольствие, многочисленные подбадривабщие взгляды и нежные успокаивающие прикосновения, тысячи бесонных ночей за откровенными разговорами, пустой, но приятной болтовней, долгими тактильными, совсем привычными, касаниями. Между ними слишком много дружбы. А им-то, Чживону и Ханбину, проведшим половину своей жизни в агентстве друг с другом по большей части, вовсе не известны премудрости такой штуки, как любовь. Ведь главный учитель - это жизнь, а их пока она не научила тонкостям многогранного дела. Совсем невдомек, что грань, пролегающая меж дружбой и любовью, легкая и хрупкая, почти не ощутимая - да так, что иногда не понимаешь, что же испытываешь на самом деле. И только время и маленькие случайности порождают понимание подлинных ощущений. Или же осознание может прийти совсем неожиданно, с бухты-барахты, как снег на голову, оставив стоять в растерянности. Дружба или недодружба начинается с первой залихвастской улыбки Чживона, заявившегося в один день к ним с Джинхваном. Вот так с распростертыми руками, мол обнимайте меня, американское солнышко, грейтесь и купайтесь в моих лучах. На тот момент Ханбину жутко хреново, и он со свинцовой головой и смутными представлениями о будущем ведет себя, как отъявленный придурок, ну или стервозная девчонка - холодно разговаривает с новеньким, даже не потому что не хочет, просто сорта он совсем другого - прямо противоположного Чживону. И вот эта жара, исходящая от него в виде цикличных улыбок во весь рот, смешинок в глазах - полумесяцах, идиотского акцента, которого у Ханбина никогда не будет, и назойливых дружеских прикосновениях, - всё это бесит, печет нещадно, словно он стоит в самом адском центре пекле солнца по имени Ким Чживон. Дружба зарождается постепенно, основательно. Фундамент подкрепляется стараниями Чживона и слабыми ленивыми попытками Ханбина. Похоже Ханбину просто надо было время, чтобы привыкнуть к Чживону, потому что вскоре ему даже начинает нравиться понемногу этот свет и тепло, исходящее от Чживона. В особенности, когда внутри меланхолично льет дождь и затапливает своими лужами уныния все внутренности - в такие моменты особенно. Ханбин даже не замечает, как невольно начинает нерешительно протягивать свои руки к пригревающим лучам, наслаждаясь бликами, играющими на лице и на сердце. Дружить, оказывается, очень даже неплохо. И в один момент Ханбин понимает, что вот сейчас у него уже целых два друга - старшенький хен Чжинхван, с миловидным личиком и спокойным характером, ставший ему почти братом, и Чживон - гиперактивный, гипертактильный, гиперзадалбывающий гиперпридурок, от которого пахнет свободой и ханбиновым гелем для душа со сладким запахом банана. И Ханбин понимает, что это клёво - иметь друзей. Таких друзей. Даже если их крепкие узы зародились не в совсем приятных и комфортных условиях. Вокруг слишком много давления, пресса, стресса и еще куча всяких пластов напряжения, но именно здесь, в душных, надоевших танцевальных залах, крошечных студиях, где развернуться-то и негде, и скромных комнатах в общежитии, связи скрепляются еще больше. И это, наверное, хорошо. Да, скорее всего. Двадцать четыре часа в сутки. Триста шестьдесят пять дней в году. Ханбин каждый раз видит перед собой лицо Ким Чживона, от которого сначала хочется заслониться - больно ослепительный он для пасмурного Ханбина, а потом солнце побеждает. Солнце всегда побеждает. Оно разгоняет пресыщенные разочарованием и печалью тяжелые тучи, нависшие над ним, и разогревает так, как может только он. На все тысяча чертовых градусов, от которых Ханбину хочется то ли убежать и укрыться под прохладный навес, то ли расплавиться прямо под ним ослабленным знойной, жгучей погодой. Чживон любит лапать Ханбина там, где можно, и там, где почти нельзя. Ему нравится внезапно придвигаться к Ханбину, да так близко, что он, кажется, ощущает легкими прикосновениями ног через джинсы все пылающие градусы, которыми охвачен Чживон. Которые передаются и ему самому, как заразная болезнь. Она губительно впитывается через чувствительную бледную кожу, резко контрастирующую с немного загоревшей чживоновой, вдыхается посредством накаленного воздуха, препятствующего размеренному дыханию, и низкой, до безумия режущей или ласкающей слух хрипотцой - её жадно хочется слушать еще и еще, чувствуя, как она плавно оседает на оголенные в беззащитности нервы. Дружба между ними слишком откровенная. Её слишком много. Чживон иногда смеется до чертиков прелестно, так что собственная улыбка незамедлительно дает о себе знать на лице. А потом он вдруг останавливается на середине ни с того, ни с сего и смотрит, смотрит, смотрит - так внимательно и детально, что Ханбину кажется, будто перед ним человека подменили, ведь он, Чживон, иметь такой взгляд не умеет - сосредоточенный, до мурашек, напряженный, совсем смоляной и пугающий своей мощью, которая буквально впивается в него ловкими когтями. И Ханбин не может понять, что означают эти прищуренные глаза, непривычно-серьезное лицо и плотно сжатые губы, от которых острая линия челюсти выделяется еще четче. Ханбин еще много чего не понимает, а причину прокатывающихся в агонии волн россыпей мурашек и грохочущего насоса в груди - особливо. Это дружба, говорит себе Ханбин, просто очень крепкая и хорошая дружба. Ханбин уверен в том, что это просто их вид уникальной дружбы ровно до тех пор, пока немного потрескавшиеся от холода губы Чживона в нетерпении не сплетаются с его, неопытными, слабыми, но до безумия крышесносными, по мнению Чживона. Ханбин никогда не целовался раньше, не чувствовал чужой влажный язык в себе, на себе, с нетерпением оглаживающий каждый участок тонкой, бархатной кожи, оставляющий после себя приятные очаги маленьких пожаров специально от Ким Чживона. Ряд маленьких смертей. Огненно-черные глаза напротив, задернутые тонкой дымкой неконтролируемого сумасшествия с обожанием оглядывающие раскрасневшегося от стыда Ханбина, порывающегося то ли сорваться с места и скатиться кубарем с лестницы, или притянуть припухлые, чувственные губы Чживона обратно, чтобы еще раз продегустировать опьяняющий до помешательства вкус дружбы. Слишком дружбы. Так не должно быть, твердит разум. Умолкни, отрезает сердце внутри. Горячие, доводящие до бездумного исступления, длинные пальцы и большие ладони, оглаживающие спину, невесомо и легко проводящие по изгибу позвоночника, сжимающие и оттягивающие с какой-то садистской силой спутанные, взъерошенные волосы, немного взмокшие от сильно нагретого одним человеком воздуха в помещении. Бесстыдные выдохи и вдохи, томные, вырывающиеся из самых глубоких недр самоуничтожающегося клапана сердца, стоны, бессвязные слова, хриплые междометия и глаза. Полоумные глаза, наполненные безбашенностью и безумием, яркими пылающими языками взбушевавшегося огня. Слишком много для дружбы. Этого слишком много для дружбы, и достаточно для любви. Ханбин путается. Ханбин - это вечное противоречие. Ханбин - это бесконечные "правильно или неправильно", перфекционист до мозга костей, но единственное, что он не может привести в порядок - себя самого. И это ужасно раздражает - то, что ему не под силу разложить себя, свои чувства и мысли по клеточкам, аккуратно проанализировать и поставить на полагающееся место. Вместо этого у него абсолютный разлад внутри, только заметные покраснения на гладкой шее, отметины от порывистых, обжигающих всполохов неудержимой стихии, лихорадочно трепыхающегося сердца, и тут-то бесконечные тренировки и измывания над своим телом и голосом не помогут. Тут уже ничего не поможет. Чживон радостно и счастливо смеется, превращая свои глаза в милые узкие щелочки, расплываясь в неповторимой улыбке довольного кота. Чживон - это необузданная сила раскаленного солнца и миллион самых светлых и приятных отсветов лучей, которым так и хочется подставить ноющее сердце. Чживон целует по-особенному, или Ханбин немного не в себе. Он непроизвольно прикусывает покрасневшие губы, проводит по ним мокрым, жарким изучающим языком, и выдыхает томно, возбужденно, невыносимо прямо в рот, и это настолько интимно и ненормально, что Ханбин прижимается к нему тесно и близко по максимуму - настолько, насколько возможно, и дотрагивается подрагивающими пальцами до спины, сжимая белую футболку и заходясь хриплым дыханием прямо у чужого уха. Ханбину кажется, что он получает солнечный удар или что-то типа этого. Но ему больше, чем все равно. И намного больше, чем хорошо. И плевать, если дружба между ними выплавилась во что-то другое. Они же и понятия не имели, что грань между дружбой и любовью настолько тонкая, разве нет?