Запах Стайлза Стилински.

Запахи на своём человеке Скотт различал особенно хорошо еще до обращения в волка. Стайлз всегда пах несколько иначе, нежели другие люди. Иногда это была откровенная вонь отцовского одеколона, с которой МакКолл уже давно свыкся и даже получал от неё некоторое удовольствие; временами от Стилински веяло ароматом домашнего печенья — но этот запах исчез после смерти Клаудии, и на смену ему пришли тягучие нотки дешёвого фастфуда. Ещё детьми Стайлз и Скотт проводили много времени вместе, и засыпая рядом после очередного просмотренного ужастика Скотт подмечал, что тёплая кожа Стайлза пахнет чем-то землистым, пряно-соленым, и этот запах был сравним с тревогой. Скотт мог бы расписать все запахи Стайлза и проассоциировать их с чувствами, и в конечном счёте он пропустил тот момент, когда его человек, его Стайлз, его лучший друг и брат стал для него совсем неузнаваемым. Воздух вокруг Стилински был пропитан металлической вонью непроходимого ужаса, а побледневшая и холодная кожа неприятно отдавала запахом закоптившейся крови. У Стайлза потные закатанные рукава мягкой толстовки и тощие руки, обрамлённые вздувшимися узорами бирюзовых вен. У Скотта руки тёплые и сильные — МакКолл забирает у Стилински боль, крепко сжав запястья того своими пальцами. Стайлз непривычно тихий, но заметно встревоженный. Скотт не знает, что случилось, но своего человека он больше не узнает — не видит родного в ореховых глазах, а скрепучесть и без того хриплого голоса Стилински кажется ему совсем незнакомой. Это уже не его Стайлз, он это знает и в этом уверен — перед ним сидит просто принявший материальную форму призрак, не более. Стайлз и сам не знает, является ли он собой — утыкается в плечо МакКолла холодным кончиком носа и надрывисто всхлипывает; не плачет, просто злится на своё бессилие. В побагровевших от бессонницы веках и потрескавшихся бледных губах больше нет Стайлза Стилински. Ночи — не ночи, ночи — кошмары, и пусть Скотт все ещё чувствует фантомные боли от прокрученного в животе клинка рукой Стайлза, это беспокоит его меньше всего. МакКолл изменяет себе, когда в черепную коробку подобно мелким насекомым закрадываются мысли о том, что его больше беспокоит перспектива потери своего человека, нежели страдания других людей, которым Стайлз успел причинить боль. Скотт не концентрируется на информации, раздобытой Арджентами — злые лисьи духи, демоны ночи, светлячки и прочая чушь не укладывается в голове, которую уже заполнила одна главная мысль и цель. Вернуть своего Стайлза назад. И вернувшаяся из дома эха Малия вызывает мало доверия. В первую очередь потому, что от неё пахнет Стайлзом, едва уловимо, но Скотт на автомате передаёт управление собой волчьим чувствам и ощущениям — Малию хочется оттолкнуть, прогнать, убедить не лезть не в своё дело, но МакКолл лишь снисходительно улыбается. Спасти и вернуть Стайлза должен он сам. Стайлз ещё бледнее обычного; когда он падает в обморок, Скотт по-волчьи прислушивается — ловит стук сердца Стилински, но даже слыша отчётливые толчки под рёбрами своего человека, все равно замирает в ожидании худшего. Ему казалось, что Стайлз падал секунд тридцать — и эти секунды показались целой вечностью в сознании человека, который подумал, что навсегда теряет своего лучшего друга. Всю последующую неделю Скотт буквально живет в доме Стилински. Стайлз все ещё чувствует себя неважно — сквозь сон он бормочет и ворочается от ночных кошмаров, хватается за руки неспящего МакКолла, неосознанно передавая по дорожкам почерневших вен остатки своей боли. Каждая новая ночь становится спокойней, и Стайлз засыпает, тихим дыханием сливаясь с тарабанящим за окном дождём. У Стайлза фланелевая рубашка в крупную клетку и радужки глаз, как цветочный мёд. Стайлз пахнет утренними тостами с арахисовым маслом и своим волком.