Мне нравится вкус земли

Каркат выключил компьютер, и жизнь сразу окрасилась в иные тона – тихие, тёмные, но такие острые, будто всё это время он был вне собственного тела и только сейчас вернулся в него. Каждый предмет в комнате открыл глаза и теперь смотрел – острой спицей, бормашиной, дрелью, иглой, собственная квартира сверлила его, но зубная боль внутри смешивалась с предвкушением. Жизнь началась – настоящая, непознанная, о которой никто никогда не говорил, и новее, чем самая свежая книга. Сердце ёкнуло. Было пора. Он подошёл к окну и выглянул из-под белого тюля: небо погасло уже почти совсем. Город выцвел и упал в тень, сумерки высосали из него весь цвет, но он стал ярче. Единственный город без обмана, единственный настоящий, в котором Каркату известны дороги – по темноте, по сумеркам, по зернистым чёрно-белым улицам и рыжей снежной крошке под облаками фонарей. Было пора жить, как человек, было пора звать гостей и общаться, не боясь не найти слова, было пора перестать сидеть одному и ненавидеть себя – и теперь, когда солнце село, это наконец было можно. Так вышло, что те обыкновенные вещи, что даёт людям дневная жизнь среди живых людей, не достались Каркату, поэтому он пошёл обходным путём и нашёл жизнь, о которой никто никогда не рассказывал. Эта жизнь лежала там, куда всегда падает в его комнате последний закатный лучик – в новеньком дешёвом шкафу, лёгком и фанерном, тоненьком, совсем не подходящем для хранения таких вещей, но когда Каркат покупал его, он не знал, что будет таким заниматься. Он открыл его и заглянул внутрь: на узких полках лежали ровные стопки одежды, а на самой последней внизу – целый пакет земли в чёрном мусорном мешке. Каркат перестал убираться дома уже довольно давно, но не так-то просто было избавиться от привычки аккуратно складывать одежду, это всё ещё было быстрее и легче, чем думать, как бы похуже её скрутить. Что до мешка, то в нём была земля с могилы – никакого фетишизма, просто рабочий материал. Зеркало на дверце было, наверное, единственной чистой поверхностью в доме, и прежде чем начать, Каркат ещё раз протёр его. Ему говорили, что лучше всего делать это дождевой водой, но здесь неподалёку дымил завод, поэтому он использовал вместо неё негазированную минералку. Когда он закончил, зеркальная поверхность была такой прозрачной, что отражала его бледное лицо чётче, чем он сам его чувствовал. Единственным мутным местом был небольшой восковой круг в середине зеркала, и Каркат, достав свечу из ящика, её задней стороной обвёл его снова. С каждым разом круг становился всё толще и работал всё лучше. Мокрыми пальцами Каркат взял из мешка немного земли и испачкал зеркало, не выходя за границы круга. Это было, как набрать номер телефона. Осталось только зажечь свечу – и совершён вызов. У Карката всегда было не очень с инженерным мышлением, но сейчас в нём проснулся изобретатель. Он уже довольно давно думал, как можно сделать этот процесс проще – может быть, прикрепить к зеркалу обрезанную крышку от фонарика и использовать его? Звучало не очень оккультно, так что, скорее всего, не сработало бы, но идея всё равно жила в нём. После того, как он поджёг фитиль, он положил спичку в красивую коробочку из-под чая. Теперь там их лежало уже пятьдесят две. Раньше он просто кидал их на пол, но потом в нём взыграла романтика, и он уложил их одна к одной, стараясь, чтобы не обломились даже обгоревшие головки. Любовь к порядку, мещанству и сентиментальностям было физически тяжело в себе побороть. Связь в этот вечер была плохая – может, из-за новолуния, а может, из-за животной пищи, но как бы Каркат ни махал свечкой, пятнадцать минут к ряду он не мог разглядеть ничего потустороннего в отражении её пламени. Когда с той стороны чужой палец наконец-то коснулся зеркала, Каркат буркнул: – Заходи уже. И от этих слов стекло перестало быть преградой для ладони. Рука вышла из зеркала обыкновенно и просто, как в сериале, не имеющем денег на спецэффекты, и Каркат взялся за неё, чтобы помочь вылезти. Зеркало отдавало призрачное тело последовательно и медленно: запястье, предплечье, плечо, белая футболка в жёлтых разводах и пятнах, сосредоточенное лицо с разбитыми солнечными очками, волосы, тонкие и белые, блестящие, как мокрая паутина, узкая грудь, гибкий пояс, старые серые джинсы Карката, порванные и чёрные от земли, босые ноги – он тут. Человек – лунный отблеск, светлое облако на тёмном небе, подсвеченное городом. Его кожа ещё бледнее, чем у Карката, но она кажется тёмной, как темнеет пятно от солнца в глазах, и его зовут Дейвом. Он самый близкий друг. Он единственный. – Сволочь, где ты шляешься? – грозно говорит Каркат, но смеётся. В последнее время в присутствии Дейва ему сразу становится весело. Дейв тушит свечу губами, не горящими в огне, и отвечает хриплым, но совершенно человеческим голосом: – Меня бабка не пускала. Между прочим, загоняла про тебя. Каркат вопросительно хмыкает, опираясь спиной на стенку шкафа, а Дейв ложится спиной на пыльный ковёр, прежде чем продолжить. Он старается ничего лишний раз не касаться, но это не помогает. Даже линолеум становится жертвой его ауры: его никто не трогает, но он всё равно обдирается. От одного присутствия Дейва отклеиваются обои, падает плитка и поролон лезет из мебели, а когда Каркат заставил его хоть разок помыться, сломался смеситель. Но это было забавно: он боялся воды, как кот. – Не надо делать вид, что ты не понимаешь, – Дейв приподнимается на локтях и щурит красный глаз, видимый через выбитое стекло в очках. – Зачем ты приходишь ко мне днём? Каркат напрягает плечи и хмурится. Это была ещё одна глупость, от которой он не смог удержаться. Как бы он ни пытался себя переубедить, его манило снова и снова сонное кладбище, знакомое лицо на надгробии, имя, цифры, глупая эпитафия – от взгляда на них всё становилось ещё реальнее. Он просто не мог наесться этого ощущения. – Я думал, ты не знаешь, – сказал он со вздохом покаяния. Ему всё вдруг стало так болезненно очевидно, что он больше не знал, как сказать об этом Дейву. – Да, днём меня там обычно нет, – а Дейв так переводил тему, будто и без того всё знал. – Но ты же понимаешь, там ещё дофига народу, и всем так всё интересно, как будто они не… – он привычно постучал по полу, заменяя слово «умерли». Его бы не пускали в мир живых, если бы он не соблюдал цензуру. – Так что ты будь осторожен, ты им не нравишься. Говорят, приходит ко мне наркоман какой-то, ещё и по клумбам топчется. Он усмехнулся, а Каркат саданул о шкаф свечой так, что она в этом месте смялась. – Я не топтался! Просто… какого хуя никто даже не ухаживает за могилой? Дейв хмыкнул и перевернулся на бок. – Не надо только меня жалеть. И затем повисло молчание. Каркат встал с пола и вздохнул, пытаясь найти в себе слова и силы, но он не смог даже представить, как достаёт из ящика две приготовленные для Дейва искусственные розочки. В нервном напряжении он прошёлся по комнате, и когда он проходил мимо лежащего на полу Дейва, тот схватил его за штанину и взглянул снизу вверх глазом красным, как светодиод. – Спасибо за конфеты, кстати, – сказал он с едва уловимой подобострастной ноткой, и Каркат помог ему встать с пола, чтобы он прекратил валяться в ногах, как собака. – Хочешь ещё? Каркат понимал, что отряхивать нечто настолько пыльное и грязное, как Дейв, бесполезная трата времени, но всё равно сделал это рефлекторно. От его тела веяло мятным холодом даже через одежду, его чужеродность отдавалась в пальцы мурашками и поднималась выше по рукам, оседая в солнечном сплетении лёгким иррациональным трепетом. – А они просроченные? – спросил Дейв с заинтересованностью белочки, которую в парке кормят орешками, и Каркат отвернулся в другую сторону, чтобы было не стыдно улыбаться. – Да. Я нашёл магазин, в котором, кажется, принципиально не продают ничего свежего. Дейв среагировал сдержанно, но во всей его напряжённой и ожидающей позе было заключено полудетское, полузвериное «дай!», от которого в груди Карката рождалось чувство, как от просмотра семейной комедии. В Дейве было что-то очень трогательное, ласковое и нуждающееся во внимании, то ли специфично призрачное, то ли он всегда был таким. Каркат прошёл на кухню по тёмному коридору, привычно хватаясь за стены, а Дейв проследовал за ним белой тенью, не касающейся ни единого предмета. На кухне был ещё больший бардак, чем в комнате. Раковину Каркат не трогал уже давно, на полу валялись крошки, очистки и бутылки, а стол был завален всем, что когда-либо только хотелось положить на него. Единственное, что Каркат делал, это выносил периодически мусор, потому что иначе для него было бы уже слишком, но в остальном в его квартире для Дейва был организован уютнейший хаос, потому что он, как и все мертвецы, гораздо лучше чувствовал себя в беспорядке. В холодильнике не было почти ничего. На пустых полках лежали только подсохший кусок колбасы, упаковка яиц, те самые конфеты и дохлая ворона. Каркат не помнил, как она попала сюда, но её запах вполне мог быть причиной, по которой он так давно не ел. С другой стороны, он ел весьма редко и до её появления. За последние месяцы он вообще похудел, наверное, килограмм на десять, и старая одежда теперь висела на нём просто ужасно, но это было здорово. – Зачем ты положил их сюда? – спросил Дейв с плохо замаскированной виной в голосе. Каркат привычно проигнорировал это и ответил, доставая конфеты из холодильника: – Чтобы не потерять в завалах. Затем он протянул Дейву раскрытый целлофановый пакет, и Дейв взял из него две штуки. Размотал одну, съел, на вид она была совершенно обычная, но Каркат, когда покупал, попробовал, и поэтому знал, что эти конфеты были просто невыносимо затхлыми, да ещё и с каким-то плесневелым привкусом, если вообще не с червями. Ужасно, конечно, как эту лавочку только не закрыли ещё, но в данном случае это было хорошо. Именно то, что нужно. Он забрал у Дейва фантик, расправил его об холодильник и отложил, чтобы потом взять с собой на учёбу. Вещи, которыми Дейв пользовался, приносили неудачу не меньше его самого, поэтому Каркат подкладывал их всем, кто ему не нравился. Один преподаватель уже сломал ногу, поскользнувшись на лестнице. Дейв посмотрел на это скорбно и спросил: – Как день прошёл-то? Каркат дёрнулся и нахмурился. – Завалили. Я, вроде, всё учил, и всё равно. Они просто ненавидят меня. Дейв устало потёр лоб, а Каркат уже сложил руки на груди, зная, что за этим последует. – Каркат, это из-за меня, ты же знаешь. – И что? – Тебя выгонят. – И что? – И что ты будешь дальше делать? – Разберусь, блин, как-нибудь. Тогда Дейв сдался и предложил погулять. Каркат согласился, поскребя в себе и не найдя решимости достать розы. Он оделся тепло, а Дейву дал свой старый пуховик, и они вышли из квартиры. Дейв шёл босиком, потому что обувать его было бессмысленно – обувь всё равно бы на нём порвалась и расклеилась. Каркат жил на восьмом этаже, но ехать с Дейвом в лифте было бы самоубийством, поэтому они спускались по лестнице, старой и обшарпанной, с исписанными стенами и площадками, усыпанными всякой дрянью и битым стеклом, на которое Дейв наступал чуть ли не с удовольствием. Они на этой лестнице и познакомились. Это было в начале осени. Каркат любил гулять по ночам и раньше, и вот однажды, в сентябре, он предпочёл эту лестницу лифту, чтобы подольше не возвращаться в пустой и унылый дом. На часах было три часа ночи, но между третьим и четвёртым этажом стоял человек в деловом костюме и разбитых очках. Он курил. Каркат подошёл к нему и спросил сигаретку, после чего выяснилось, что это был мокрый и грязный бычок с улицы, который даже не горел. «Мне нравится вкус земли», ответил тогда Дейв на все вопросы Карката, и всё кончилось тем, что они разговорились и Каркат пригласил его к себе, потому что терять ему было нечего. С тех пор… – У тебя с собой маркер? – спросил Дейв, остановившись на предпоследней площадке, и Каркат достал маркер из кармана куртки и кинул ему. Он сосредоточенно и осторожно нарисовал в свободном месте перевёрнутый крест. – В этом есть какой-то скрытый смысл? – сказал Каркат, подойдя к нему, и он ответил, закрывая маркер: – Нет, это просто прикольно. А так я даже не уверен, что наш начальник знает о существовании христианства. Он очень медленный, знаешь, по-моему, до него только недавно дошла весть об изобретении письменности. Это одна из причин, по которым словесный фильтр такой идиотский. Каркат усмехнулся и забрал маркер. – А как там вообще всё устроено? – Не уполномочен отвечать. В точности, как в начале их знакомства. Тогда неудобных вопросов было больше, а наглости у Дейва меньше, и он уворачивался практически от каждой скользкой темы, при этом всё равно раскидывая намёки. О том, что он умер, пытаясь сделать селфи на крыше электрички, Каркат узнал, только сопоставив выданные в разное время обрывки информации. – Ну, расскажи хотя бы иносказательно. Дейв вздохнул и напрягся. – Очень непонятно и страшно. Я не знаю, как объяснить. Оно там не люди, блин, и это очень хорошо чувствуется. Мне там не нравится. Хотя это, наверно, понятно. Что бы я делал здесь, если бы мне там нравилось? Каркат успокаивающе похлопал его по плечу. Дейв умер совсем недавно и практически ничем, кроме странных вкусов, от человека не отличался, поэтому понять его было просто. Как и подружиться с ним. Как и захотеть подарить ему две белые тканевые розочки, прорезиненные лепестки которых были на ощупь даже лучше, чем настоящие. Они всё ещё лежали там, в квартире, в ящике, и чем дальше Каркат уходил от них, тем меньше он переживал об этом. Они гуляли полночи и бесились, как дети. Вроде бы, Каркату скоро было двадцать лет, он съехал от родителей, учится на программиста, расстался уже с тремя девушками, на одной из которых хотел жениться, но как же это было офигенно, когда Дейв разгонял карусель. Вся рутина, все обязательства и сложности оказывались где-то далеко-далеко, оставался только фиолетовый ночной снег и беготня по пустой площадке. Каркату будто снова было пять лет, он как будто заново родился. Точнее, он и в пять не был таким счастливым. У него в детстве почти не было друзей. В то же время, их общение этим не ограничивалось. Они могли всю ночь бродить по обледенелой набережной, обсуждая философские вопросы и политику. Дейв был удивительно прошарен в этой теме для подростка, умершего такой глупой смертью, и он постоянно спорил с Каркатом, у которого было противоположное мнение практически обо всём. Каркат был очень груб в полемике, но никогда не злился по-настоящему, потому что на самом деле все земные вопросы уже были для него далеки, даже дальше, чем для Дейва, которому всё ещё были интересны новости. Они вернулись домой, когда Каркат закашлялся, расплескав полбанки своего алкогольного коктейля. Он пытался объяснить Дейву, что это ерунда, но тот всё равно был очень обеспокоен тем, что будет, если Каркат простудится. Это было глупо – беспокоиться о здоровье человека, который хранит дохлую ворону в холодильнике, но Дейв был младше и немного наивнее, поэтому с ним было бесполезно спорить. Не столько потому, что нельзя было переубедить, сколько потому, что он был очарователен и переубеждать его не хотелось. После улицы в квартире было невозможно дышать. Пыльный и спёртый воздух, к которому Каркат привык за день, теперь стал ощутим почти физически, поэтому Каркат прошёл в комнату не раздеваясь и распахнул окно. Дейв хотел было возразить, но оттуда пахнуло такой заметной свежестью, что у него сразу иссякли аргументы. Он просто сел возле батареи на пол, а у Карката снова встал вопрос с розами. Сейчас или никогда, сказал он себе, но этого было мало, он всё равно не мог заставить себя достать их. Он просто стоял возле ящика и смотрел на Дейва, который был – белое пятнышко в потёртой куртке, мягкое, маленькое, с волосами, как пёрышко, и живот у него скручивало от гремучей смеси страха и решимости. Когда Каркату уже казалось, что он будет вечно так стоять, не в силах ни отступить, ни продолжить, Дейв сказал: – Каркат, поставь музыку. И Карката аж затрясло от облегчения. Конечно, он поставит ему музыку. Он вообще, наверное, сделает всё, о чём Дейв попросит. Ведь даже для одной только этой музыки был куплен отдельный проигрыватель – старенький и громоздкий, зато достаточно надёжный, чтобы не ломаться слишком часто. Вообще, чем сложнее и новее была техника, тем выше была вероятность, что присутствия Дейва она не выдержит. У Карката был довольно хороший компьютер, и он выключал его перед Дейвом, как перед грозой, потому что в первый же день от пары его потусторонних касаний полетела половина комплектующих, и на починку тогда ушёл почти весь перевод от родителей. Каркат поставил диск и нажал на большую вдавливающуюся кнопку. Из колонок пошли икающие шаркающие звуки, потому что с музыкой было такое обстоятельство, что Дейву нравилось, когда она была прокручена задом наперёд. Некоторые песни в таком варианте звучали жутко, некоторые – смешно, но какофонией были все. Правда, Дейву они казались вполне мелодичными, но он и читать предпочитал так. Каркат отзеркаливал ему тексты через специальную программу и распечатывал. Оставив Дейва с музыкой, он отошёл на кухню и глотнул немного коньяка. Обычно он пил днём, чтобы ждать Дейва было веселее, но сейчас ему надо было достать эти чёртовы розы. Он тянул с ними уже вторую неделю, и каждую ночь было одно и то же: он думал, что вот сегодня-то он точно всё скажет, а потом не решался, стесняясь перед Дейвом, как школьник. Это было странно, потому что Каркат был безумно наглым со всеми своими девушками, но с Дейвом не по-человечески было вообще всё, начиная с пола… Вот они, ящик, красивые-белые, живые цветы такими идеальными не бывают. Когда у Карката начинался приступ дурновкусия, он думал, что Дейв точно такая же мёртвая и замечательная белая розочка. Потом плевался. И думал снова, потому что это было сильнее него. – Дейв, подойди сюда, – в конце концов сказал он, не веря, что спустя столько дней это наконец происходит с ним. Когда Дейв подошёл, его рубиновый глазик смотрел с полной апатией, не исчезнувшей, даже когда Каркат протянул ему розы – молча, потому что подходящих слов не нашлось. – В чём прикол? – просто спросил Дейв, держа их в руке, как что-то само собой разумеющееся. И у Карката внутри сразу что-то упало. Он сам не знал, какой реакции хотел от Дейва, но ему представлялось что-то вроде удивления или смущения, а у Дейва был деловой тон и он смотрел на его подарок, как на проблему, от которой надо избавиться. Каркат молчал. Из колонок скрипела икающая тарабарщина, под окном проехал мудак без глушителя, кусок оборванных обоев отвратительно шатался на ветру, а Дейв стоял и ждал, как будто издевался. Нервы Карката завязались узлом. Когда молчание стало совсем болезненным, он прошипел: – Я люблю тебя. И вместо нежности, накопленной за все эти месяцы, он вложил в признание обиду, накопленную за всю эту жизнь. – Пиздец, – сказал Дейв низким голосом и отошёл на несколько шагов назад. Он испугался. От осознания этого факта Каркат весь задрожал от груди до пальцев. Он сразу пожалел о том, что сказал, но из-за этого разозлился только сильнее – на себя, на Дейва, на квартиру, мир, город, на всю эту ёбаную мистику, на зеркала и на всех людей, с которыми когда-либо разговаривал. Сейчас ему казалось, что всё во вселенной работает неправильно, начиная с квантового уровня. – Не нравится – отдай обратно! – крикнул он на Дейва так, что почувствовал резь в горле, а Дейв снова попятился назад, чтоб ему второй раз сдохнуть. – Нет, нет, нет, всё… как бы, нормально, наверное, – забормотал он, выставляя перед собой свои гадкие руки, мнущие дорогущие розы, которые для него ещё и берегли столько. – Просто… извини, не кричи только, но… как ты себе это вообще представляешь? Каркат резко сложил руки на груди и замер, сжимая зубы до боли в старой пломбе. – Что значит как? Так же, как всё. У тебя, в конце концов, есть тело, – закончив фразу, он сам удивился тому, с какой сальной интонацией она прозвучала. Дейв это тоже заметил. Теперь его глаз смотрел совсем дико, а выставленные руки затряслись. – Не, не, не, не, ты чё! Каркат, ты чё… ты некрофил? Ты чё! – у него сорвался голос, как у девочки, к которой пьяные друзья начали приставать на вечеринке, и Каркат прикрыл глаза рукой, ощущая стыд, от которого хотелось вывернуться наизнанку. Ну, хоть теперь Дейв смутился, браво. Каркат прикрыл глаза рукой, даже не пытаясь заглушить в голове мысль, что он отвратителен даже покойникам. – Просто забудь об этом… А из колонок продолжало как ни в чем не бывало шаркать и квакающе стучать. Дейв даже забыл о своём правиле сидеть только на полу и с ошалевшим взглядом опустился на кровать Карката, согнувшись и сложив локти на коленях. – Просто… дай мне объяснить тебе, – сказал он, когда немного успокоился. Каркат кивнул, тоже перешагнув пик своей злости, но выцедил всё равно с ядом: – Я внимательно слушаю. И Дейв вздохнул, продолжая с ангельской осторожностью и даже не дёргаясь, когда Каркат сел рядом: – Понимаешь, просто это не считается чем-то, точнее, наоборот, там, мы, эм… мы, я имею в виду, – он постучал по спинке кровати, – очень, эм… как бы сказать… чистые… нет, это тупо… асексуальные, вот, очень асексуальные создания, понимаешь? Мне от самой идеи скучно и противно, прости. Но это, как бы, знаешь, логично. Каркат просто ответил: – Хм. И Дейв продолжил нервно болтать: – Знаешь, там даже есть такая тема, что это считается круто, если ты, – стук, – девственником, а если нет, то это уже второй сорт немного. Не зря всё же здесь про грех загоняют, есть что-то такое, знаешь, там все почему-то жалеют об этом, и поэтому… короче, вообще не вариант. Замолчав, он опасливо заглянул Каркату в лицо, но оно уже было спокойно. – Я понял, – совершенно ровно сказал он, смотря сквозь Дейва пустым и выжженным взглядом. – Правда? – Дейв положил руку ему на плечо, замечая тень какой-то игривой улыбки в уголке рта, но Каркат отвернулся раньше, чем Дейв успел рассмотреть. – Да, – коротко и без всякой эмоции ответил он, а затем потянулся к проигрывателю на тумбочке и выключил. Некоторое время они просто сидели рядом в тишине, наблюдая за тем, как серый в темноте тюль постепенно становился синее. – Скоро рассвет, – сказал Дейв, сжимая пальцами искусственные лепестки лежащих у него на коленях розочек. Каркат уложил сонную голову ему на плечо – пахнущее землей, дышащее лунным светом – и зевнул в него: – Не уходи пока. Знаешь, как я по тебе днём скучаю? Дейв нашёл в себе силы погладить его по волосам. – Ещё где-то полчаса есть, – сказал он низко и хрипло. За окном уже шумела дорога, напоминая о том, что зимнее утро было поздним и мир уже начал жить. – Кстати, тебе же вроде пора на учёбу. Каркат завозился носом в его куртке и простонал: – Возьми меня с собой, я так устал от этой хери… Дейв отстранился от него, чтобы посмотреть ему в глаза – чёрные и спокойные. – Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? – напряжённо спросил он, и Каркат взял в руку его щёку. – По-моему, ежу ясно, что я суицидальный. Дейв закусил губу, и его глаз, видимый в пустой оправе, прищурился так, будто он хотел расплакаться. – Господи, это всё я виноват. Не надо мне было… И Каркат ударил его по щеке. – Не бери на себя больше, чем можешь. Это моё решение. А потом снова закашлялся. Слушая его мокрые задушенные хрипы, Дейв не смог сдержаться: – Рядом со мной ты не выздоровеешь. Отдышавшись, Каркат махнул рукой. – Пофиг. Дейв посидел с ним ещё немного, а затем снял куртку и пошёл к открытому окну. В предрассветных сумерках он уже был полупрозрачным. Каркат увязался за ним и вцепился в его руку, которую тяжело было ухватить, потому что она существовала уже не полностью. – Можно просьбу? – сказал он, чувствуя, как из запястья Дейва дует ветер. Дейв кивнул. – Хотя бы поцелуй меня, – попросил Каркат и задержал дыхание. Дейв немного помолчал, а потом вдруг взял и сделал это. Его поцелуй был на вкус, как пепел, и затягивал в себя так, будто его рот был чёрной дырой. Это определённо было очень плохим знаком, но Каркат только потянулся дальше за этим адреналиновым касанием, холодным, как ощущение страха в его груди. Отстранившись, Дейв облизнулся, а потом сиганул из окна в предрассветные туманы. Каркат опёрся на подоконник, тупо открывая рот и пытаясь проглотить воздух, но не мог вздохнуть. В горле как будто что-то пережало, а беспорядочно колотящееся сердце не помещалось в груди. Впившись в пластик подоконника до боли, он опустился на грязный пол и неожиданно для самого себя не смог встать. В тот день опять обсуждали его отчисление, а потом вопрос снялся сам собой.