Невеста моря.

Первый раз Кларк тонет, когда ей одиннадцать. У нее ясные голубые глаза, светлые волосы до плеч, белое платье до колен и венок из полевых цветов на голове. Весь мир кажется ей похожим на сказку, где она – самая настоящая принцесса, а маленький прибрежный городок, куда ее на лето отправили к бабушке – королевство, половину которого получит прекрасный принц, взявший ее в жены. Но о принцах думать еще рано; девочка целыми днями бегает по пляжу, собирая красивые ракушки, и босые ноги утопают в теплом желтом песке, то и дело омываемом солеными водами моря. Там же, на пляже, она плетет венки – один за другим, пока не устают и не окрашиваются травяным соком пальцы, и вечером, перед уходом домой, спускает их на темную воду, где, кажется, то и дело мелькает большущий рыбий хвост. С его обладателем она знакомится несколькими днями позже, когда, оступившись в прогулочной лодке, под испуганные крики своей бабушки падает в воду, поднимая тучу брызг, и камнем идет вниз. Плавать Гриффин не умеет, все то же белое платье – оно у нее любимое – надувается пузырем, как шапочка у медузы, а склизкие водоросли щекочут ноги. Кларк почему-то не напугана: в воде ей спокойно и прохладно, над головой мягко покачивается едва различимое дно лодки, а вылетающие изо рта крохотные пузырьки воздуха ужасно похожи на мыльные, только отчего-то очень болит в груди, и никак не получается дышать. Чьи-то ледяные руки неожиданно обхватывают ее за талию и тянут вверх. Кларк находят на берегу, у причала, куда несколько часов спустя возвращаются отчаявшиеся найти ее люди. Девочка крепко и безмятежно спит, поджав под себя ноги, мокрое платье льнет к телу, но почему-то больше всего пугает окружающих не ее чудесное спасение, а венок из морских лилий на голове. – Морская невеста, – шепчет старый моряк под лихорадочные кивки старожилов города и советует увезти маленькую Гриффин как можно дальше отсюда. * Второй раз Гриффин тонет целых семь лет; не по-настоящему – в рутине. Ее глаза по-прежнему голубые, волосы все такие же светлые, только теперь достигают талии, а то нарядное белое платье при всем желании все равно не сошлось бы на груди. «Эй, русалочка!», – зовут Кларк друзья, и каждый раз у нее внутри что-то екает. После того далекого лета, о котором блондинка не помнит почти ничего, она все время безвылазно проводит в душном мегаполисе, играя роль бунтующего подростка: курит крепкие сигареты, пьет невкусный дешевый виски, крадет деньги, откладываемые ее мамой на медицинский колледж, и иногда ради интереса подворовывает в супермаркетах. «Я такая же, как все», – будто хочет сказать Гриффин, но обманывает сама себя; каждую ночь ей снится тихий плеск волн, переливающаяся серебристая чешуя и пронзительные зеленые глаза, венок из морских лилий, осторожно водружаемый ей на голову, а еще – холодные полные губы, горячий язык и длинные тонкие пальцы, которыми таинственная девушка вытворяет такое, отчего, проснувшись, проще приложить между ног пакет со льдом, чем унять возбуждение своими силами. Кларк будто из принципа еженедельно ругается с родителями – как по расписанию, чтобы было что обсудить потом в компании, – и каждый вечер подолгу стоит под душем, слушая, как тугие струи мутной хлорированной воды разговаривают с ней на неизвестном щелкающем языке, а из невесть как сохранившихся ракушек кто-то жалобно зовет «вернись!». Гриффин почему-то уверена, что у обладателя этого голоса глаза из ее снов. * Третий раз она тонет, когда ей восемнадцать. Кларк не поступает ни на медицинский, ни на филологический, ни на юридический, ни на архитектурный – она просто не хочет ничего и, кажется, жить она не хочет тоже. Ее руки изрезаны от запястий до локтей, в сумке навечно поселились флакончик рецептурного снотворного и пачка сигарет, а в кармане черной кожаной куртки пригоршнями валяются разнообразные антидепрессанты, доставаемые то тут, то там; блондинка глотает несколько таблеток каждый раз, когда шум моря в ее голове заглушает все остальные звуки, а на ногах как будто прорастает блестящая рыбья чешуя. Гриффин просит одного из своих «парней-на-одну-ночь» взломать родительский сейф, забирает оттуда оставшиеся деньги, оставляет записку, собирает вещи и покупает билет до Аркадии, откуда – она точно знает – зовет ее кто-то совсем непохожий на других. Невнятные голоса перестают разрывать барабанные перепонки в тот самый момент, когда она сходит с трапа самолета. Девушка знает, куда ей идти; спортивную сумку Кларк бросает на одной из скамеек в зале ожидания, а последние мятые купюры тратит на букет ярких тропических цветов, из которых сплетает самый лучший в своей жизни венок. От аэропорта до моря – всего несколько десятков метров, но и их Гриффин преодолевает едва ли не бегом, и кровь громко стучит в висках, когда она выходит на пляж. Ее узнают: старый моряк так знакомо шепчет «морская невеста», и горько добавляет «от судьбы ведь не уйдешь, верно?», но блондинка игнорирует его – усталый взгляд голубых глаз прикован к как будто застывшей в ожидании воде. Кларк выдыхает и медленно движется к мерцающей алым линии горизонта, пока толщи воды не смыкаются над ее головой. * За всю свою жизнь Кларк тонула трижды, и лишь последний раз – насовсем. Она медленно и неотвратимо погружается на илистое дно, вздымая вокруг себя ворох песка. В царящем внизу полумраке ее кожа белее мрамора, а волосы – снова до плеч, как тогда – движутся сами по себе, подобно морским змеям. Гриффин снова не больно и не страшно, и снова в ушах шумит океан и кто-то надрывно плачет вблизи, но уже – от счастья. Этого «кого-то» зовут Лекса – доносят ей сонные донные рыбы и ленивые морские звезды, и едва негласные отзвуки имени затихают в морской тиши, Кларк наконец-то вспоминает все, боковым зрением улавливая знакомый серебристый отблеск чешуи и кристально-ясную зелень глаз, и делает глубокий – и последний – вздох, наполняя легкие соленой водой. – Я пришла, – отпускает она в пузырьках воздуха всего лишь два слова, и на ее шее, кровя, открываются судорожно трепещущие жаберные щели.