Духовная инженерия

Аллен смотрит на незнакомый дом — затерявшийся среди золотых полей пшеницы и бескрайнего ярко-синего (ужасно резавшего по глазам) неба — и хочет вырвать себе волосы на голове от глухого отчаяния. Аллен вдыхает незнакомые запахи — только что выпеченный хлеб, лёгкие ароматы женских масел, тонкая вуаль солнечных лучей на выжженной коре иссохшего дерева — и мечтает задушить себя своими же руками. Потому что всё незнакомое до боли в груди знакомо. До комка в горле. До истошного крика, который бы разорвал всё его существо до мельчайших песчинок. Аллен смотрит вперёд — и понимает, что хочет плакать от бессилия. Неа поглотил его. Поглотил-поглотил-поглотил. Без какой-либо жалости, сожаления или хотя бы возможности попрощаться. С миром. Аллен так хотел в последний раз взглянуть на солнце, на небо, почувствовать перебирающий волосы ветер, ощутить к коже мягкое прохладное прикосновение морских волн... Он так хотел ещё немного времени. Потому что прекрасно знал, что вскоре умрёт. А сейчас... его поглотили. Аллен беззвучно воет, хватаясь за волосы, и пытается выцарапать себе глаза — чтобы не видеть всего того, что сейчас вокруг. Не слышать чей-то задорный смех — такой же незнакомо-знакомый, — не чувствовать бушующий ветер — ужасно похожий в своём бесполезном усилии на самого Уолкера, — и не ощущать распираемого грудную клетку счастья. Не. Его. Счастья. — А-а-а-аллен! — вдруг разрезает удушающую и давящую на виски тишину звонкий детский голос. Он удивлённо вскидывает голову, испуганно и воодушевлённо, словно узнав эти мягкие тонкие интонации, но до ужаса боясь поверить в свои догадки. Перед ним — девочка. Маленькая девочка в смешных очках и длинном тёмном платье. Со счастливой улыбкой на лице, с умилительными ямочками на щеках и хрупкими нежными запястьями. И — тёмно-рыжими волосами, что огненными всполохами рассекают воздух при каждом движении. Такими же волосами, что когда-то были и у самого Аллена. Когда-то давным-давно. Тогда, когда ему было не важно, что происходило вокруг. Когда рядом не было Маны. Когда он хотел уничтожить всех, сгорая от невыносимого желания, которое давило на рёбра изнутри. Девочка бежит к нему, распахнув руки словно бы для объятия, и Уолкер — скорее по забытой (незнакомой, незнакомой, незнакомой) привычке, чем по собственному желанию — разводит ладони в ответ. Но ребёнок бежит мимо, будто даже не замечая его. — Аллен! — радостно восклицает она, переворачивая всё существо Уолкера, внезапно понимающего, что у него больше не получается назвать себя по имени. Что он даже не может сказать... кем является. Потому что лицо его вдруг делается словно бы размытым, расплывчатым, ненастоящим. Меняющимся. А тело — рыхлым, будто утренний туман, который невозможно схватить пальцами. Уолкер пытается сдержать себя в руках — даже обхватывает ладонями в попытке (совершенно бесполезной) удержать растворяющуюся фигуру — и сглатывает тугой комок, вставший поперёк горла. Пшеница вокруг успокаивающе шепчет и поёт забытые (незнакомые, незнакомые, незнакомые) песни, а девичий смех порхает над полем разноцветными бабочками, и он хочет раствориться, хочет исчезнуть, хочет скукожиться и спрятаться. Это просто воспоминания. Не. Его. Воспоминания. До боли и поглощающего всё естество ужаса знакомые, будто его собственные. И от осознания этого хочется кричать ещё громче, ещё сильнее, до хрипа и злых слёз, но изо рта вылетает лишь слабый сип, больше похожий на полный непонимания предсмертный выдох. — И я рад тебя видеть, Люсия, — доносится из-за спины, и Уолкер поражённо замирает на месте, чувствуя, как внутри всё замерзает и словно бы покрывается толстой коркой льда. Голос (незнакомый, незнакомый, незнакомый), принадлежавший мужчине, кажется правильным, настоящим. Привычным. Будто Уолкер слышал его каждый день раньше. Каждый день разговаривал, участливо кивал, внимал словам, заслушивался и вёл дискуссии на самые разнообразные темы. Раньше. Раньше — это когда?.. Он сгибается пополам и обнимает себя до боли, стремясь удержать расплывающееся тело, но пальцы его предательски дрожат, а колени подкашиваются, и Уолкер обессилено падает на землю, словно погребая себя в поле пшеницы, шепчущей на ухо забытые (незнакомые, незнакомые!) колыбельные. Он боится оборачиваться. Ведь позади — кто-то из прошлого Неа с поразительно родным голосом. — И тебя я рад видеть, — вдруг усмехается до паники знакомый незнакомец, и Уолкер, стараясь сдавить распираемую туманом грудную клетку, прячется в мягких травах с головой, словно это может его спасти. Словно это может его избавить от необходимости что-то осознавать. Вспоминать. — Ты всё такой же трус, да? — усмехается мужчина, и колосья мягко шелестят, пропуская его вперёд. Он медленно останавливается в нескольких шагах от Уолкера и с иронией бросает: — А я-то надеялся, что Орден выбьет всю трусость. Хочется сбежать отсюда. Хочется спрятаться, раствориться, исчезнуть, чтобы не слышать и не видеть этого человека. Уолкер жмурится до рези в глазах, и ему кажется, словно лицо его лопается брызгами густого тумана. Словно его самого нет. И никогда не было. — Братик, братик, — увлечённо протянула девочка, хлопнув в ладоши, и Уолкеру показалось, словно это гром рубанул по воздуху, — а почему здесь... два тебя? Мощный порыв ветра поднимает вверх тонкие травинки и золотые колосья, а пшеница шумит громче, с торжеством пропевая что-то давно забытое (нез-на-ко-мо-е!), и по голове словно обухом ударяет резкий и насыщенный аромат высохшего одинокого дерева, которое скрюченными ветвями-руками тянется к небу. Словно тоже пытается выбраться из этого кошмара. Уолкер завывает, зажимая голову между коленей, и умоляет себя проснуться. Умоляет себя очнуться, прогнать глупого Ноя-идиота, вернуть (...или захватить?) власть над телом и забыть всё это как страшный сон. Но мужчина в нескольких шагах от него лишь хмыкает с какой-то еле заметной (и до трясущихся рук знакомой) грустью, заставляя с испуганным любопытством вскинуть голову. И увидеть огненные всполохи тёмно-рыжих волос. Пшеница любовно гладит по щекам, нежно обнимает плечи и шепчет, шепчет, шепчет, словно бы успокаивая накатывающую истерику. Мужчина перед ним — рыжий, сероглазый, с ехидной ухмылкой, полной горечи и смирения, — вздыхает, приветственно махнув левой ладонью (красивой, бледной, изящной), и пожимает плечами, ласково чмокая засмеявшуюся девочку в нос. — Не знаю, Люсия, не знаю, — задумчиво тянет он, аккуратно поправив круглые очки, и обращается уже к Уолкеру, который сидит на земле подобно мраморной статуе: — Наверное, потому что мы идиоты. Девочка, называть по имени которую совершенно не хочется (он не боится, не боится), задорно смеётся, словно услышала что-то крайне смешное, и, поправив такие же круглые очки до боли знакомым (незнакомым, правда незнакомым) движением, надувает губы. — Но ты же сам говорил, что те, у кого есть учёная степень, идиотами быть не могут, — недоуменно бормочет она, и мужчина, которого звать по имени тоже совершенно не хочется, коротко хохочет в ответ. Уолкер жмурится, всей душой надеясь прогнать это видение, забыться в чужих воспоминаниях (не своих, не своих!), рассеяться утренним туманом в поглотившем его Неа. — И правда, — длинно тянет мужчина с хитрой ухмылкой и, горестно (наигранно) вздыхая, пожимает плечами. — Так почему ты здесь? — обращается он к Уолкеру, сейчас мечтающему оказаться во тьме. Мечтающему наконец просто умереть. Просто исчезнуть. Как эта самая девочка. Граф, кажется, без жалости проткнул ей грудную клетку. Убил его дорогую сестрёнку в приступе безумия и безудержного гнева, хотя сам Аллен пытался спасти её всеми силами. Уолкер поражённо раскрывает глаза, неверяще смотря на мужчину, который улыбается грустно и смиренно, и мотает головой из стороны в сторону, отказываясь верить. Отказываясь признавать. — Адам натворил глупостей, не так ли? — спрашивает он с усмешкой, прижимая к себе растворяющуюся разноцветными бабочками девочку (всё такую же незнакомую, пожалуйста, просто незнакомую), и та машет тонкой ладонью на прощание, мягко улыбаясь. — А я ведь говорил ему, что просто жрать души — это недостаточно, — раздосадовано вздыхает мужчина, заправляя рыжую прядь за ухо, и пристально вглядывается невозможно серыми глазами (такими же, мать вашу, такими же глазами) в лицо Уолкера, громко хлопая раскрытой до этого книгой. На чёрной обложке изображена бабочка, и он вскользь отмечает, что Адам обожает их. — Да ещё и присоединение инородных душ к телу... — сердито бормочет он, качая головой. — Но ведь этот полудурок считает себя гением духовной инженерии, — недовольно ворчит мужчина, ни к кому особо не обращаясь, но Уолкер внемлет всем его словам. — Тебе пора просыпаться, «Ал-лен», — мурлычет он, щуря серые глаза, и улыбается ехидно (знакомо), делая несколько шагов навстречу. И его рыжие волосы развеваются на ветру — сильном и порывистом, — а пшеница ласкает ему кожу, словно провожая в последний путь. Уолкер проклинает себя за такие ассоциации, но ничего не может поделать — всё кажется до щемящей в груди тоски знакомым, настоящим, своим. Забытым. И от этого хочется кричать ещё сильнее, но он не позволяет себе и рта раскрыть. Он смотрит на другого себя — на огненные искры в волосах, на круглые очки, на изящные движения — и чувствует, как растворяется. Как тело его (рыхлое, облачное, совершенно воздушное) расплывается в стороны, белёсым дымом норовя улететь в небо. Он чувствует, как лицо меняется каждую секунду, как черты стираются и рисуются вновь (по бесконечному кругу), как губы растягиваются в злобной усмешке и как хочется врезать хоть кому-нибудь. Желательно тому самому полудурку-Неа, который всё это и затеял. — И так подло предал, не доверившись, — поддакивает мужчина с понимающим смешком, присаживаясь перед Уолкером на корточки, и стаскивает с себя очки. — Пора тебе проснуться и увидеть чёткую картину происходящего, — шепчет он, хмыкая, и выдыхает ему прямо в ухо, обжигая кожу могильным холодом: — Аллен. И он вдруг ощущает, как спадает с тела туманная вуаль, как тает толстая корка льда, как улетучивается ядовитыми парами та самая неопределённая дымка, делающего из него никого. Мужчина перед ним усмехается, и Аллен, заново обретший своё имя, ухмыляется в ответ, натягивая очки на переносицу. И мир вокруг моментально приобретает ясность, ту самую, которая окружала его на протяжении той забытой жизни. — Пора спасти его, — мягко произносят они одновременно, и Аллен (оба, вместе) улыбается. Пшеница поёт родные колыбельные, и бабочки порхают над ней, ласково приземляясь на плечи, словно приветствуя и провожая одновременно. Когда Аллен раскрывает глаза, вокруг уже никого нет. И лишь аромат знакомого (просто забытого) выжженного дерева, затерявшегося среди золотых полей, щекочет ему нос. И — книга с бабочкой на обложке, гласящая «Духовная инженерия».