одиночка с пепелом в легких и ярко-рыжий пианист

время остановилось стоит смотрит устало ждет когда мы сделаем шаг навстречу друг другу* У Юнги скулы сводит от одиночества. Он выкуривает одну сигарету за другой; пепел оседает в легких, и, воможно, лет через десять Юнги будет проклинать свою вредную привычку, захлебываясь в луже собственной крови. Если доживет, конечно. Мин усмехается, медленно выдыхая сгусток сигаретного дыма в темное небо, и тушит бычок о перила. На балконе прохладно, но в квартиру возвращаться не хочется; там слишком пусто. В горле неприятно саднит; Мин тянется за очередной сигаретой. Щелкает зажигалкой, на какую-то долю секунды почувствовав тепло ладонью левой руки; затягивается. Юнги слышит, как где-то за пределами балконных перил шумят машины, играет до противного навязчивая мелодия; слышит движение жизни во всей своей шумной суете на бесконечных улицах ночного города. Юнги курит и думает о том, что он не является частью этой жизни. Юнги думает, что он за ее пределами, некий, блять, отдельный кадр. Юнги думаетдумаетдумает. Юнги курит и думает о том, что когда-нибудь он заебется думать и спрыгнет нахуй с этого балкона. В квартире слишком пусто. Мин включает какую-то песню и прибавляет громкость колонок до максимума; все, что угодно, лишь бы заполнить эту удушащую тишину. Она как гребаное напоминание о собственном одиночестве, и это как-то чересчур больно бьет. В последнее время навязчивых мыслей становится все больше; раньше Юнги прятался от них в клубах, за тяжелыми битами, очень крепким алкоголем и в постелях незнакомых девушек; сейчас он как-то уже заебался прятаться, знаете. Да и смысла нет. Не спрячешься. Мин заваривает себе кофе, почти на автомате размешивая сахар в кружке, невидящим взглядом смотрит на настенные часы. 23:07 Колонки надрываются; что-то из репертуара «Linkin Park», кажется. Юнги садится на диван, отпивая кофе из кружки. Обжигает язык, но ему как-то плевать. Упирается макушкой в спинку дивана и закрывает глаза; в его голове наконец-то пусто. Так же пусто, как в этой квартире. В перерыве между композициями Юнги слышит настойчивую трель дверного звонка, и, нехотя встав с дивана, идет открывать. Скорее всего, соседи пришли жаловаться на слишком громкую музыку; выслушивать чью-то ругань сейчас хочется меньше всего. За дверью оказывается парень лет девятнадцати на вид, с ярко-ярко-рыжими взъерошенными волосами, в шортах, огромной мятой футболке с почти стертым изображением какого-то диснеевского мульта; у парня был очень заспанный вид, но на лице, как ни странно, играла улыбка. — Привет, я твой сосед снизу. Чувак, мне завтра к первой паре, не мог бы ты, пожалуйста, убавить звук? — тараторит он, продолжая улыбаться; Юнги думает о том, что в жизни не встречал таких позитивных людей. Будь он сейчас на месте этого парня, убил бы себя и закопал бы тело на заднем дворе дома, а потом сверху бы клумбу посадил. Но нет. Этот улыбается. — Да, конечно, — бурчит Юнги, желая поскорее закончить этот разговор и вернутся к самотерзаниям. — Прости. — Да нич… — сосед выпучивает глаза и заглядывает за плечо Юнги, куда-то в глубину его квартиры. — Вау, это у тебя там фортепиано стоит? Юнги оглядывается, проследив за взглядом парня. — Ну да. — Ты играешь? Ни разу не слышал. Юнги теряется на секунду, крепче сжимая в руках кружку уже остывшего кофе. — Я… давно не играл. — Почему? Наглость рыжеволосого поражала, поэтому Юнги в ответ только удивленно поднимает брови, мол, куда лезешь, пацан. — А, не мое дело, прости, — сосед запускает пятерню в волосы и переминается с ноги на ногу. — Слушай, а можно я к тебе приходить играть буду? У меня своего инструмента нет, и я учился… давно, и, как бы, очень хочется заниматься музыкой дальше, и… вот, да. Юнги откровенно охеревает от подобного заявления, потому что этот парень — абсолютно незнакомый человек, и пускать его в свою квартиру было бы верхом тупости, и… — Я, кстати, Чимин, — сосед протягивает руку и снова улыбается. Юнги не может не отметить про себя, что у Чимина очень красивая улыбка. — Юнги, — пожимает чужую ладонь Мин, недоверчиво щурясь на соседа. — Так что на счет…? Юнги уже собирается отказать и послать Чимина ко всем чертям, но потом понимает, что даже присутствие соседа гораздо лучше, чем холодная пустота комнат. — Да, конечно, почему бы и нет, — устало выдыхает Юнги, а Чимин тут же буквально начинает светиться изнутри. — Спасибо! Огромное спасибо! Я буду завтра к шести. Юнги закрывает дверь, когда Чимин возвращается к себе в квартиру, и думает о том, что его сосед какой-то наглый и слегка долбанутый. На следующий день в 6:18 вечера тишина квартиры Юнги рассеивается под напором вытекающей из-под пальцев Чимина мелодии. Кажется, это Шопен; Мин не особо разбирается в классической музыке. Чимин играет, и выглядит слишком увлеченным, слишком серьезным. Такая разительная перемена всего за пару минут: он буквально ворвался в квартиру Юнги ровно в шесть вечера, принеся с собой коробку овсяного печенья, запах цветущей весны с улицы и стопку нот подмышкой; веселый, ярко улыбающийся, ломающий своей солнечностью и задорным (и, как по мнению Юнги, чересчур наглым) «привет, Юнги, поставь чайник, я ништяков принес» застоявшееся печальное спокойствие в стенах этого дома; а потом Чимин сел за фортепиано, коснулся пальцами клавиш, и вмиг посерьезнел, увлекаясь игрой и растворяясь в музыке. Пальцы Чимина порхали над клавишами, тело раскачивалось в такт мелодии, а в особенно эмоциональных моментах произведения Чимин наклонялся к инструменту, будто пытаясь стать ближе с ним, слиться воедино. Юнги стоял в проходе с двумя кружками чая в руках и, завороженный, наблюдал за играющим Чимином. И мелодия казалась ему донельзя прекрасной, и сам Чимин сейчас казался каким-то слишком красивым; Юнги просто не мог сдвинуться с места, чувствуя как что-то внутри странно трепещет, рвется наружу, и хочется кричать, и… Чимин доигрывает произведение, по-театральному снимая пальцы с клавиш, и поворачивается к Юнги. — Это тринадцатый этюд Шопена, — смущенно говорит он, смахивая рукой рыжую челку с глаз. Юнги откашливается, пытаясь подавить в себе неожиданный прилив чувств. — Мне очень понравилось. У тебя талант. Чимин смущается еще сильнее и начинает рыться в нотах, пытаясь что-то найти. — У меня тут еще где-то седьмой вальс в до-диез миноре был… Он охрененный. Тебе тоже, наверное, понравится. Юнги аккуратно ставит кружки с чаем на журнальный столик, одновременно всеми силами пытаясь игнорировать расцветающее чувство привязанности к этому парню. — Я тебе чай сделал. Чимин поворачивается, подбородком прижимая к шее нотный лист. — О, отлично, — радуется он. — Секунду… Они пьют чай, Чимин безустанно о чем-то болтает, беспорядочно перескакивая с одной темы на другую, будь то забавная история о его однокурсниках или же сюжет грядущего фильма; а Юнги внимательно слушает, слегка наклонив голову вбок, впервые за долгое время отвлекаясь от собственных проблем. А потом Чимин снова садится за инструмент и играет что-то ужасно красивое, а Мин курит, наблюдая за чужой игрой, и это все как-то слишком уютно, и Юнги тает в этой атмосфере; пока Чимин не вскакивает со стула, вспоминая о том, что ему завтра сдавать какой-то проект, а потом, наспех поблагодарив и попрощавшись, выбегает из квартиры Юнги. Чимин приходит каждый день на протяжении уже почти двух недель; его присутствие буквально вытряхивает Юнги из его серого мира в четырех стенах; мира, заполненного пепелом сигарет, громкой музыкой и тусклым одиночеством. Каждый раз Чимин приходит и рушит застоявшуюся тишину одним своим присутствием: носится ярко-рыжим пятном по комнатам, беспардонно рассматривает и изучает вещи Юнги, задавая такие же беспардонные вопросы; и Юнги позволяет. Таскается за ним темной тенью по собственной квартире; наблюдает, стоя, прислонившись к косяку и выкуривая очередные «Winston», как Чимин проводит пальцами по рамкам фотографий, стирая с них пыль, как листает старые книги, которые Мин забрал когда-то из дома своих родителей, как с любопытством просматривает DVD-диски и даже пару раз ставит несколько из них в проигрыватель, а потом восхищенно смотрит на Юнги глазами ребенка, обнаружившего какую-то только ему известную магию в совершенно обычной вещи, и просит одолжить ему эти диски на неопределенное количество времени. А Юнги позволяет. Позволяет брать свои диски, позволяет играть на фортепиано, позволяет пить чай из своей кружки, позволяет задавать вопросы, лаконично на них отвечая и небрежно смахивая пепел сигареты на пол; позволяет стать частью своей жизни, понимая, что так нельзя, что скоро Чимин станет приходить реже или перестанет приходить вообще, и от этой мысли Юнги становится не по себе, но сейчас он привязывается, привыкает к присутствию Чимина в своей квартире, и так ведь нельзя? Так быстро привязываться к людям — нельзя? Хотя Юнги, в принципе, нечего терять. Сегодня суббота, за окном идет дождь; Чимин играет тот самый седьмой вальс Шопена уже, наверное, в сотый раз, потому что Мин сам его просит — Юнги откровенно кайфует от того, как Чимин играет его, буквально «мурашками» покрывается от нежных пассажей и глубоких аккордов. А потом Чимин внезапно прерывает игру и поворачивается к Юнги. — Сыграй мне, — выдает он, и Мин давится воздухом. — Что, прости? — кашляет он. — Сыграй мне, — Чимин смущенно отводит взгляд. — Очень хочется послушать, как ты играешь. Юнги теряется. Юнги действительно понятия не имеет, что сказать, и выдавливает: — Но… я не играл очень давно, и… — И что? — Чимин поднимает глаза на Юнги и вскидывает брови, делая непривычно серьезное лицо. — Пожалуйста. Сыграй мне. Что тебе стоит. «Действительно», — думает Юнги, нехотя вставая с дивана и идя к инструменту. — «Что мне стоит». Он не играл года три, и сейчас касаться кончиками пальцев клавиш кажется более чем непривычным. Однако, чувство такое, будто он встретился со старым другом, и в сердце как-то странно щемит. Юнги берет первый аккорд, и вдруг понимает, как же он, на самом деле, сильно скучал по музыке. Он играет первую пришедшую в голову мелодию, которую сочинил сам же лет в семнадцать, с удивлением осознавая, что он, блин, ее помнит; и он играет, вдохновленный, чувствуя, как что-то в нем ломается, и дышать почему-то становится легче. Чимин стоит за его спиной, слушает, смотрит. А Юнги играет. Он прерывается на моменте, где, по идее должна быть кульминация, потому что тогда, в свои семнадцать, он не смог ее написать; и сейчас он поворачивается к Чимину, смотря вопросительно и с какой-то толикой надежды. Тот смотрит странно, чересчур серьезно, и Юнги это пугает. — Почему ты не доиграл? — мягко спрашивает Чимин. — Я не придумал продолжения. Чимин приоткрывает рот и смотрит неверяще-удивленно. — Это ты сочинил? — одними губами произносит он. — Ну. Да. — Вау, — выдыхает он, а потом улыбается. — Ну-ка, подвинься. Юнги послушно отодвигает стул, и Чимин наклоняется над клавиатурой, его пальцы на мгновение замирают над клавишами, а потом а потом он продолжает мелодию Юнги с того момента, на котором Мин остановился; Чимин импровизирует, а внутри Юнги разрастается целая буря эмоций, и он сидит, замерев, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, и дышать становится трудно от восторга, потому что импровизация Чимина звучит до одури красиво. Чимин догрывает, и с довольной улыбкой на губах поворачивается к Юнги. — Одна из версий того, как можно продолжить. Ты просто обязан это дописать. Юнги слабо кивает. — Спасибо, — произносит севшим голосом; он чувствует себя сейчас как-то слишком неловко и неуверенно, что в принципе для него нетипично, и боится поднять глаза на Чимина, смотря в собственное отражение на поверхности инструмента. А потом Чимин неожиданно наклоняется, и Юнги тяжело сглатывает, когда тот почти невесомо прикасается пальцами к его подбородку, заставляя посмотреть на себя. — Серьезно. У тебя талант, — тихо говорит он, и у Юнги сбивается дыхание, потому что у Чимина горячие и охренительно нежные пальцы, и очень красивые глаза. А еще губы. Но Юнги не хочет об этом думать. Нельзя, иначе… — Пообещай, что закончишь, — почти шепчет Чимин, находясь в гребаном миллиметре от губ Мина, и Юнги чувствует его обжигающее дыхание на своем лице и по телу — мурашки, и Юнги напрягается; а затем резко вскакивает, отстраняясь, заставляя Чимина испуганно отшатнуться. — Что ты делаешь? — хрипит Мин, стараясь не обращать внимание на то, что сердце стучит ужасно быстро, а губы почти садняще ноют от неожиданного желания поцеловать парня напротив. Чимин как-то сразу тушуется весь, от былой уверенности не остается и следа. Он отворачивается, хватает небрежно брошенный несколькими часами ранее на пол рюкзак, запихивает в него ноты, бросает, даже не оборачиваясь: — Прости. Ничего. Забей. И уходит. Он уходит, а Юнги не двигается с места, даже не пытается его остановить, глубоко в душе проклиная себя за это. Мин почему-то абсолютно уверен в том, что Чимин больше не придет. Проходит день, два, неделя; Чимин действительно больше не приходит, а Юнги курит в два раза больше, хотя куда, казалось бы. В квартире все так же пусто, к фортепиано Юнги с того дня даже не прикасался, и на крышке уже образовался толстый слой пыли. Чимин не приходит, и Юнги правда пытается не скучать по рыжим волосам и веселому смеху, но не получается. Он скучает. Он очень сильно скучает. Забавно, как можно привязаться к человеку настолько сильно за какой-то маленький промежуток времени. И вроде можно просто взять и спуститься этажом ниже, постучаться в его квартиру, извиниться, поговорить, но Юнги даже не знает, что сказать, и он вообще гордый, просить прощения ниже его достоинства. Да и Чимин уже наверное забыл о существовании соседа сверху по имени Мин Юнги. И Юнги бы тоже рад забыть о Чимине, но, блять, никак, и Мин чувствует, что это нечто большее, чем просто привязанность, и от осознания этого факта становится страшно, потому что нельзя так, категорически нельзя. Юнги старательно пытается подавить в себе всю эту херню, старается не думать, не вспоминать, и вроде становится немного легче, но потом все накрывается медным тазом, потому что в одну из ночей Мину снится, что Чимин попал в аварию и умер. Юнги просыпается в два часа ночи, тяжело дыша, чувствуя как футболка липнет к вспотевшей спине; у него воздух стопорится в глотке, в глазах от ужаса слезы, и Юнги, не помня себя, подрывается с кровати, выбегает из своей квартиры, несясь в квартиру этажом ниже, перепрыгивая через ступеньки, потому что сон был слишком реальным, и в голове все еще живы образы, звуки и запахи. Мин вдавливает кнопку дверного звонка до упора, пока ему не открывают. Чимин сонный, лохматый, со следом от подушки на щеке и живой; когда до него допирает, что перед ним стоит Юнги, сонливость тут же сменяется диким удивлением. — Юнги? Что слу… — он не успевает договорить, потому что Мин шагает в квартиру, захлопывая за собой дверь, и, притянув к себе Чимина, крепко обнимает. — Эм, Юнги? Мин молчит, и Чимин больше ничего не говорит; только как-то неуверенно, будто боясь спугнуть, обнимает в ответ, и Юнги прерывисто выдыхает ему в плечо, потому что чувствовать объятие, вообще обнимать кого-то так болезненно непривычно. Чимин горячий, пахнет лавандовым гелем для душа, и Юнги в какой-то момент сдается; ведет кончиком носа по чужой шее, вдыхая полной грудью чужой запах и понимая, что скучал он гораздо сильнее, чем думал. А потом Юнги осторожно целует Чимина, наплевав на все запреты, выстроенные в собственной голове. Он правда думает, что тот его оттолкнет, но к его удивлению, Чимин отвечает почти сразу же, запуская пальцы в его волосы и прижимаясь сильнее. И Юнги не верит, потому что чувствует себя в этот момент самым счастливым человеком во всей гребаной вселенной, и это, опять же, так до одури непривычно. Мин крепче сжимает пальцы на плечах Чимина, притягивая его ближе к себе. Юнги ежится от холода, стоя босыми ступнями на прохладном полу балкона, и тушит бычок о перила. Неожиданно сзади кто-то обнимает, и Мин вздрагивает. И улыбается, чувствуя, как этот «кто-то» трется носом об его лопатку, прижимаясь сильнее. — Здесь холодно, Чимин, иди домой. — Ты когда-нибудь бросишь курить или нет? — злобно бормочет Чимин, игнорируя реплику Юнги и продолжая обнимать того со спины. — Ты хочешь, чтобы я бросил? — Хочу. — Ладно. Смотри, — Юнги вынимает из кармана последнюю пачку сигарет, и, замахнувшись, выбрасывает ее за перила балкона, в дождливую темноту майской ночи. — Так лучше? Чимин хихикает, целуя Юнги в шею. — Гораздо. Мин тоже улыбается, на секунду прикрывая глаза, пытаясь прочувствовать этот момент, потому что все вот это кажется каким-то слишком счастливым сном. Чимин тут же опровергает его подозрения, больно кусая за плечо. — Пошли домой, здесь пиздец холодно. — Пошли. Не хватало еще, чтобы ты простудился. Я лечить тебя не буду. — Ой, заткнись.