Химия

Я не видел, чтоб кто-нибудь Из подлецов Так ненужно и глупо Страдал бессонницей. Сергей Есенин. Чёрный человек. Говорят, что иметь важного тебе человека — круто. Говорят, заботиться о ком-то — круто. Говорят, руки холодные от недостатка каких-то чувств — химии, вызванной такой штукой, от которой голова кружится и руки трясутся, я подумал, что это наркотики, мне сказали, что это любовь. А потом добавили, что это тоже круто. А я сидел и думал о том, что я похож на бессмертного краба, а моя жизнь — на кипящую воду в раскалённой кастрюле. Ну, знаете, тебя запихивают в эту штуку и варят, чтобы потом сожрать, а ты не подыхаешь, потому что бессмертный: плаваешь, обжигаешься, захлебываешься, но дышишь. Так вот. Моя жизнь и бессмертный краб в кипятке — одно и тоже. В конце меня все-таки съедят. Живого. Ну, краба, соответственно, тоже. Я думаю о кипящей воде и мне говорят: «Гладить любимого человека по волосам — круто». Я думаю об ожогах, слезшей коже и красной, из-за крови, кипящей воде. И мне говорят: «Поцелуи с такими ещё круче, чем обычные». И я думаю о том, что случается с кожей после часа в кипятке. Мне говорят: «Ты влюбишься и станешь другим». Я думаю о том, что мне надо сдать реферат на следующей неделе. Влюбляться на самом деле не круто, потому что утаскивать в эту кипящую воду кого-то ещё кажется чем-то криминальным и подсудным. В студенческой столовой пахнет кипящим маслом, пережаренным картофелем и дешёвым ароматизатором за два бакса, от меня — растворимым кофе, сигаретами и одеколоном, который мне кто-то подарил на двадцать первый День Рождения. На самом деле ещё апельсинами. Ненавижу апельсины. В столовой слышно шипение, доносящиеся с кухни, много голосов и музыка из проигрывателя. Играет какой-то модный альтернативный рок — смешивать рок с чем-то стало дурной отвратительной привычкой. Ненавижу альтернативный рок. «Влюбляться не круто» — так же думаю я, когда знакомлюсь с Греем. В этой же столовой пахнущей ароматизатором, под паршивый альтернативный рок и чавканье какого-то студента. Он смотрел себе под ноги, я смотрел на кастрюлю и думал о свой жизни и крабе в кипятке. Столкнуться, извиниться, помочь поднять упавшие книги — так романтично, что я считаю про себя — раз, считаю — два, просто чтобы не стошнило от этого. У него растрепанные волосы, бледная кожа, как у того трупа в морге, которого нам показывали на практике, тяжёлый взгляд и медальон на шее. Он ниже меня на голову и книги в его руках кажутся тяжелее его самого. Он говорит: — Спасибо. А я думаю об ожогах последней степени на груди, шее, ногах от кипящей воды. Он говорит: — На самом деле я здесь новенький. И я считаю — раз, считаю — два… — И отвратно ориентируюсь. Единственное, что нашёл — столовая. Можно попросить показать мне аудиторию? Я считаю — семь, считаю — восемь. Я киваю и смотрю на большую кастрюлю. Моя жизнь — вакуум с кипящей водой. Возможно, скоро я сойду с ума, возможно, совершу самоубийство. Возможно, я покажу этому парню аудиторию, а он запихнёт в мой карман номер своего телефона. Возможно, я позвоню ему. Возможно, мы даже встретимся. Чисто гипотетически. Он смотрит на своё запястье с серебряным браслетом — новый, блестящий, тонкий — омеги любят такие, и говорит: — Шестьсот пятьдесят два. Это номер аудитории. На запястье три цифры, какое-то слово и маленькая татуировка. На запястье три тонкие полоски от пореза. Слишком ровные для когтей кота, слишком блёклые для попытки самоубийства. — Вдоль, — говорю я, смотря на запястье с серебром, чёрной краской и рубцами. Он смотрит на меня так, будто я сказал, что я из Гринписа — ну, знаете, как на тронутого. Я на них всегда так смотрю. Потому что весь мир в целом, не только моя жизнь, — вакуум с крышкой наверху. Потому что всё умрёт, при чём гринписовцы явно раньше. — Вены режут вдоль. Если не хочешь, чтобы тебя зашили и отправили в психушку, — говорю я и сбиваюсь на тридцати пяти. Он махает рукой и дёргает плечами. И он говорит: — Лучше покажи аудиторию. Всё происходит само собой — как и должно происходить в жизни. Но не в моей. Чужой запах, улыбка, химия — всё происходит без моего ведома, будто высыпали в кастрюлю добрую порцию приправы. А я задыхаюсь, обжигаюсь и ощущаю собственную слезшую кожу в воде. Приправа щиплет и жжётся, проникает в мясо, касается тех участков, где предположительно должна быть кожа, и жжётся ещё сильнее. И он говорит: — Грей, — у него запах березовых листьев и едва заметные ямочки на щеках. Приправа въедается к взорванным венам. Вода краснеет сильнее. И он говорит: — А у тебя клёвые запонки. На его запястье дёргается серебряный браслет и выделяются жилки. Приправы много — острая и въедливая. Я сбиваюсь на тридцати шести. Я киваю и иду к аудитории шестьсот пятьдесят два. И я говорю: — Леон. И я беру книги из его рук. Он кивает и идёт за мной. У него синие глаза — под цвет камня в его медальоне. Я слышу шипение масла на сковородке и его ровное дыхание. Химия происходит сама собой. И он говорит: «Я знаю тебя. Мы в школе с тобой были. Правда, ты заканчивал уже, а я к вам только перешёл». И я думаю о красной приправе, растворяющейся в кровавой воде с ошмётками кожи. Он идёт чуть впереди меня, обгоняя, и я замечаю, что он носит обтягивающие штаны. Я замечаю, что у него крутая, небольшая задница. С заднего кармана ужасно узких синих джинс свисает брелок с Микки Маусом. Модель телефона, виднеющегося с другого кармана, — пятый айфон. И я понимаю, что он студент первого курса. По книгам — филологического. И я думаю о листьях березы, которые закидывают в кастрюлю…

***

Мне двадцать один, и я знаю, что заботиться о ком-то — дерьмово. Что любить — дерьмово. Я выдыхаю, закуриваю и смотрю на звёзды — единственное что-то хорошее в моей жизни. Не считая Грея, которого я знаю месяц. Грей — атеист, но его родители — помешанные на вере. У Грея содранные колени в синяках, потому что его постоянно заставляют молиться на коленях. Он каждый раз матерился и говорил: «Лучше бы я отсасывал тебе на коленях». А я считал — раз, считал — два… Я сбиваюсь каждый раз, когда он открывает свой рот или просто смотрит на меня. Кастрюля доверху наполнена березовыми листьями. Я смотрю на звёзды и вместе с дымом глотаю свою кровь. Потому что заботиться о ком-то — дерьмово. Защищать кого-то — ещё хуже. Я набил кому-то морду. Вроде, Грей на него жаловался. Вроде, он его доставал. Или это был не он? Относительно он. Потому что в какой-то мере все могут нанести ему вред. Это называется забота. Я сижу в какой-то подворотне — два квартала от университета, поворот налево около книжного и вниз до стены. Кожи на моих костяшках не осталось вовсе, под глазами синяки от недосыпа и вчерашней драки. От драки только один — под правым. Я глотаю вместе с дымом успевшую набраться кровь. Я считаю — раз, я считаю — два, просто не хочу, чтобы меня сейчас стошнило от вкуса собственной крови и горького дыма дешёвых сигарет. Я сижу на грязном асфальте, а в горле — сотни иголок царапают мясо и заставляют хрипеть и пытаться откашливаться собственной кровью. И я говорю: — Дерьмо. Чувствую себя дерьмом. Просто кучей дерьма. Раньше я чувствовал себя кучей дерьма, которую пытаются выдать за золото. Так я себя чувствовал, когда богатенькие родители отдали меня в частную школу и наняли репетитора по скрипке и фортепьяно. Так я себя чувствовал, когда ходил в накрахмаленных рубашках, запонками с бриллиантами — пятьдесят карат минимум — и играл одну за другой композицию Шопена. А потом я не оправдал их надежд. А потом я ушёл. Потому что так правильнее. Мусору самое место на помойке, а не возле фортепьяно. Я курю и совершенно не чувствую постороннего запаха — либо нос сломали, либо никакой бомж здесь пока не обосновался. Кроме меня, естественно. Моя жизнь — цикличность умноженная на пять плюс вакуум. Куда уж без него. А потом поделить всё на ноль. Потому что моя жизнь не значит ровным счётом ничего — сваренное мясо, ошмётки кожи, много соли и берёзовые листья. Много берёзовых листьев. Грею всего семнадцать — совсем ещё мальчик. И я пытаюсь не думать об ожогах и кипятке, когда он открывает рот, чтобы заполнить мой мозг важной информацией для него, но совершенно бесполезной для меня. И я киваю, смотря на медальон на его ключицах, виднеющегося из выреза на тонкой майке. На чрезвычайно тонкой майке. Настолько тонкой, что когда дует ветер, затвердевшие от холода соски становятся видны. И я сглатывал и опять считал. Я сбивался на десяти с Греем, без него — на шестьсот семидесяти пяти. Я пытался не думать о приправе в кипящей воде, и о слезшей коже тоже пытался не думать. У Грея на звонке стояла Нирвана, и я снова осознавал, что он ребёнок. Умный и серьёзный ребёнок. У него на коленях лежала Лолита Набокова, а он говорил, что очень хочет взрослого альфу. Я старше всего на четыре года. Я не взрослый. И не серьезный. И я опять считал. Я впервые с ним досчитал до ста пятидесяти двух, пока он не положил голову мне на плечо, вздохнул и сказал: «Но я не во вкусе альф». Я думаю о том, что он в моём вкусе. И он говорит: «Альфа, что мне нравится старше меня намного». И я сжимаю кулаки, и я выдыхаю, и я думаю о разваренной коже и кипятке. И Грей говорит: «А у меня колени острые. И семнадцать всего, ну и…». И я впервые злюсь на Грея, и впервые дёргаю плечом, бросаю сухое «до встречи» и иду в библиотеку с флешкой с рефератом по медицине. Я впервые веду себя совершенно не как альфа. Потому что влюбляться — дерьмово. Бесит. Как же бесит. Беситбеситбесит. Я опираюсь на стену, позволяя крови хлынуть в горло, прикрываю глаза и злюсь из-за того, что мне не двадцать семь. И злюсь из-за того, что Грей не видит, как я бегаю за ним. И я улыбаюсь кровавыми, разбитыми губами, и хочу усмехнуться, даже засмеяться, но выходит только прохрипеть из-за иголок в горле. Это как ток-шоу по телевизору: ты смотришь на себя со стороны, на свои неудачи, проигрыши, думаешь: «Как он ещё не сдох» и смеёшься. Это как реклама. Как та цикличность, как этот кипяток. И ты сходишь с ума, травишься воздухом, которым дышишь, а за стеной, у соседей, смеются мёртвые. И ты закрываешь глаза, ты делаешь вид, что ты — всего лишь фигура со стороны, ты просто смотришь на шоу уродов со стороны, пачкая руки в сахарной пудре попкорна. И ты не хочешь открывать глаза, ты не хочешь видеть правду, ты продолжаешь делать вид, что ты всё такой же зритель. Тебе не нужна правда. Мне тоже. И я пачкаю руку в свой же крови и смеюсь. Боже, какое же тупое шоу, его продюсер, наверняка, результат инцеста двух людей, больных синдромом Дауна, если не хуже. И я продолжаю участвовать в этом шоу, и даже на что-то надеется. И я говорю: — Ну и какой же я получу приз в самом конце? И если говорить о хронических неудачах и нехватки глюкозы в крови, то я подниму руку, то я буду наглядным примером. И мне всё так же смешно. И мне говорили: «От химии руки теплеют». Они врали. От химии мои руки в крови. Это всё итог заботы, это всё итог страха за то, что с ним что-то может случиться. Это всё итог химии. От химии остаются шрамы, и это не круто. Я не вижу итога своих действия — я бьюсь головой об стену в надежде на какой-нибудь результат. Это не как цепная реакция: одно влечёт за собой другое. Это как пружина, зажатая между стенами или йо-йо. Закономерные действия ведут за собой то, что мы привыкли называть «депрессией». Я опускаю голову вниз — по подбородку стекает кровь капает на грязный асфальт. И я продолжаю думать на счёт моего приза за участие в шоу уродов. И я думаю о том, что надо купить в аптеке новое снотворное. Мне говорят, что у меня бессонница от стресса. У меня бессонница от жизни. Это самое бесполезное занятие в моей жизни: ты лежишь один, в пустой квартире, в темноте, слушаешь тишину и чувствуешь, что сейчас у тебя начнётся истерика, но ты лишь переворачиваешься на другой бок и вновь закрываешь глаза. Моё состояние ночью — на грани истерики и тупой надежды. Когда ты слушаешь тишину час, когда ты вглядываешься в темноту, когда ты хочешь заснуть, но не можешь — всё теряет свою ценность и ты желаешь лишь одного: пару часов крепкого сна. — Выглядишь так себе, — родной знакомый голос слышится рядом, и я поднимаю голову вверх. Грей смотрит на асфальт, хмурится и садится на корточки рядом со мной. И он говорит: — Простудиться можешь, земля холодная. А я думаю о ток-шоу на стареньком чёрно-белом телевизоре с барахлящем звуком. Его рука касается моей разодранной щеки и разбитой губы. И я снова смотрю на звёзды, и мне почему-то совершенно не интересно, как он здесь оказался. Он тоже поднимает голову, и тоже смотрит на небо, его бледная шея в темноте кажется ещё бледнее, а камень в медальоне едва блестит. Его пальцы до сих пор касаются моей щеки, а я считаю — раз, считаю — два. Грей молчит и смотрит на звёзды, а я слышу стук его сердца, его дыхание и запах березовых листьев. И он говорит: — Взрослые кажутся такими скучными. Я закрываю глаза, забывая про звёзды, и считаю — тридцать один. И он говорит: — Они такие серьёзные. Я — цикличность заученного, и я не хочу злиться на Грея опять, поэтому я считаю. И он говорит: — Вставай, надо позаботиться о твоих ранах, они могут загноиться. Грей встаёт и тянет меня за руку. Кто бы знал, как я не хочу слушать его дальше. Но он продолжает говорить: прыгает с одной тему на другую, говорит об альфах, о взрослых, о немецком, о серьёзности, о новом выпуске какого-то журнала. А я думаю о бледной шее и тонких листьях березы. В доме Грея пахнет теплом, теми же листьями и жасминовым чаем. И теперь я понимаю, что за стенами этого дома теперь всё кажется таким бессмысленным: и кипяток, и ток-шоу, и попкорн, и кровь. Мысли даже собираются в один комок и кажутся чем-то связным. Конечно же, только кажется. А я продолжаю думать о бледности шеи. Грей часто причиняет боль: неосознанно, но с упором. Поэтому, когда ватка со спиртом касается моей губы, я считаю и сжимаю кровавыми пальцами чистое покрывало. Он пачкает меня своим игнорированием, я — кровью плед на его кровати. Я считаю — раз, считаю — два. И он говорит: — С кем ты подрался? — его голос кажется спокойным, а сплеча сползла шлейка майки. — Думаешь, я знаю? — и запрокидываю голову назад. — Из-за чего? Я молчу. Потому что ответ слишком очевиден. Не может догадаться — его проблемы. Я слишком долго разыгрывал комедию, со временем это надоедает. И он говорит: — Мы довольно неплохо с тобой знакомы, а я до сих пор не знаю, есть ли у тебя омега, — он льёт на чистую ватку какую-то жидкость и говорит, поднимая на меня взгляд: — есть? — Относительно есть, относительно нет, — я пожимаю плечами и расслабляю руку, когда он берёт её в свою ладонь и касается ваткой костяшек. — Как это? — Ну, где-то глубоко в моих мечтах очень даже есть. В жизни — нет. Почему ты спрашиваешь? — я не вижу себя, но мне почему-то кажется, что мои зрачки расширились. Ну, знаете, как говорят: когда смотришь на то, что тебе нравится, они увеличиваются. Вообще-то они расширяются от возбуждения. Но моё состояние рядом с Греем так и называется. — Интересно, — его плечи дёргаются и он откидывает окровавленную вату в пакет. — А был? — Был, — и я киваю, стараясь не напрягаться от жжения на руке, губах, носу и щеке. — Я не любил его, он не любил меня. — И как вы так встречались? — он выпрямляется, кладёт всё в аптечку и смотрит на меня. — Ему нравился мой член, мне — его задница. Грей спокойно кивает и краснеет, пряча взгляд в аптечке. Его пальцы нервно водят по гладкому пластику. На запястье осталась лишь татуировка. Мы молчим и я закрываю глаза. Здесь пахнет Греем и это возбуждает так, что я стараюсь прикрыть стояк подушкой. И это нормально. — А как тебе моя задница? — резко спрашивает Грей, поворачивается ко мне. У него красные щеки, а ещё он кусает губу. От воспоминания небольшой задницы в настолько узких штанах, что даже ложбинка видна, член заныл ещё больше. Следом на задницей, последовали воспоминания о торчащих сосках. Я сглатываю, стараюсь дышать ровно и считаю — раз. Я говорю: — Мне нравятся твои глаза. Задница тоже, — и я продолжаю считать. Всё происходят само собой — химия, стоящий колом член так, что им гвозди можно забивать, и воспоминания о том, что вспоминать лучше одному дома. Всё происходит само собой: неловко подавший вперёд Грей, мягкие гладкие губы и судорожный выдох. Он дрожал и резко схватил меня за шею, обнимая. Это вышло неловко, но круто — теплые губы, ментоловое дыхание, горячие выдохи вздрагивающего омеги под моими руками. Я не считаю, я не думаю, я целую. Такое бывает, когда зрачки расширяются — думать вовсе не обязательно. — Тебе же нравятся взрослые, — говорю и кусаю его губу. — Наши четыре года разницы меня тоже вполне устроят, — говорит он и проводит языком по моим разбитым губам. Как же это всё не романтично. И всё происходит само собой — поцелуи куда попало, какие-то там слова, издали похожие на смесь романтики и пошлости. Грей податливый и тёплый, он трется затвердевшими сосками об мою грудь, а животом — об член, и прикрывает глаза. Я не хочу искать объяснений и целую долго и влажно, вбираю сотню раз дразнившие меня соски в рот, облизывая и покусывая. И это правильно. И я не думаю о цикличности и о камне в его медальоне. Грей в моих руках кажется действительно чем-то ценным, угловатым, но ценным. Я думаю, что это неправильно, когда звонит телефон, а Грей отталкивает меня от своего тела, чтобы ответить на телефонный звонок. И я злюсь. Смотрю на его задницу в одном белье и злюсь. Трогаю рукой свой стоящий член и думаю о том, как скоро он кончит подо мной. Грей кладёт трубку, а я резко притягиваю его за бёдра к себе. Он чуть не падает. Я кусаю его за ягодицы, а он тихо ойкает. На тёплой, упругой коже остается отпечаток моих зубов, рядом с ним — засос. Стаскивая с него зубами бельё, бесцеремонно утыкаюсь губам в ложбинку у ягодиц, проводя языком вниз. Он влажный и это кажется возбуждающим. Снова кровать, его руки на моих плечах и это кажется интимнее чем то, что я скоро буду его трахать. Между ног у него гладко выбрито и я могу себе позволить думать о том, что он всё-таки планировал всё это шоу, эдакий бонус к тому ток-шоу по барахлящему телевизору. И всё происходит само собой: откровенные ласки, омежьи стоны на ухо и влажные, от его смазки, пальцы. Он даже не делает вид, что ему больно, когда… всё происходит само собой. И я опять начинаю считать, чтобы не застонать в голос: в нём слишком узко, слишком тепло, слишком хорошо. И я ловлю эстетический кайф, когда смотрю на него под собой. Это так интимно, что… чёрт. Ставьте на паузу это чертово ток-шоу, это всё слишком личное. Это не откровенное порно, и не эротика на сорок пятом канале, это то, что люди называют «химией». И я кайфую вовсе не из-за факта того, что мой член находиться в омеге, я кайфую от того, что меня касаются его руки, целуют мягкие губы и я слышу этот шепот с придыханием. И я понимаю, что надо считать, чтобы не кончить через две минуты. И я считаю, рычу и смотрю на Грея: краснеющего, его тяжёлое дыхание всё чаще прерываются судорожным выдохами, а после и вовсе стонами. Он такой… возбужденный, чувствительный, специально для меня. И я вспоминаю о своём внешнем виде: разодранная щека, синяки от недосыпа, фингал под глазом, разбитая губа — удивительно, что Грей не отворачивается от меня и, что глядя на меня, он всё такой же возбуждённый. Это химия. И это тоже неплохо. Всё происходит правильно и вполне хорошо. И это так правильно, так круто, что я сбиваюсь на пяти, потом на двух, потом не считаю — слушаю его стоны, ощущаю его тёплые руки на своих плечах и хочу ещё. Хочухочухочу. С Греем сейчас можно делать всякое — но я не хочу всякого. Я хочу всё стандартно, аккуратно и чтобы он был громче, чтобы соседи завтра косо смотрели, чтобы… чёрт. Я просто его хочу. Во всех смыслах и это чувство — на грани фантастики. И я забываю о ток-шоу. — Я люблю тебя, — горячий шепот на ухо и я чувствую, как он кончает, сжавшись и вздрогнув подо мной. И это разбитое стекло на полу. Это прыжок — со скалы в реальность. Это испарившееся вода и регенерирующая кожа. Это то, что люди называют химией. Это тот самый момент, когда ты понимаешь, что ты, оказывается, кому-то нужен, что ты, оказывается живёшь для чего-то. И я выдыхаю, вздрагиваю от тёплого поцелуя в шею и отвечаю: — Обещаешь не любить никого кроме меня? И он пару секунд удивленно смотрит на меня. Мне важно знать. Важно осознавать всю свою нужность, весь свой контроль над ним, всего себя, всего его. Это так важно, что я останавливаюсь и смотрю ему в глаза. И он отвечает: — Обещаю, — на выдохе, едва слышно. И я срываюсь. И я падаю. И теперь всё так неважно, теперь всё совершенно правильно. Целую его глубоко, сжимаю руками его худые плечи, наваливаясь на него всем телом, двигаюсь жёстко в его уже расслабленном и невероятно чувствительном теле. Он вздрагивает подо мной, крупно дрожит и откидывает голову назад, открывая рот в беззвучном стоне. И я делаю то, что следует делать после лет трёх самых честных и откровенных отношений: провожу клыками по его светлой коже на шее. Он вздрагивает и мы оба понимаем: мы вместе — интимные, серьёзнее и честнее чем всё, что может существовать. И мне не надо слов, не надо разрешений, потому что интимнее и сильнее. Грей вздрагивает подо мной и крепко сжимает мои плечи, когда я кусаю его альфьми клыками за плечо. На языке вкус крови и тепла, Грей весь напрягся и сжался. И я кончаю с его именем, и я сильнее сжимаю его, наваливаясь на него полностью. — Падение прошло удачно, — усмехаясь, говорю я, слизывая кровь с его плеча, глядя на метку. Он теперь мой. Моймоймой. Только мой. Мой "совсем ещё ребёнок", мой "я не верю в Бога", мой "ещё лишь мальчик". Мой. — Что? — его голос с тяжёлым придыханием раздался где-то около уха. — Нет, ничего. И я прикрываю глаза. И всё происходит само собой: усталость, приятная дрожь, тёплое дыхание у шеи. Из ток-шоу в реальность, из кипятка в теплоту. Ногами по разбитому стеклу от экрана телевизора и ощущать под пальцами здоровую кожу. Химия лечит. И всё происходит само собой: химия, тепло, шёпот Грея и запах березовых листьев. И я впервые крепко засыпаю на всю ночь.