Близко

И мы падаем, падаем вновь с тобой до дна. Эта цветная любовь — она нас сводит с ума. Jоhnyboy. Цветная любовь. Мирон выдыхает, стучит побелевшими костяшками о бетонную стену и смотрит в упор — куда-то вперёд, куда-то в никуда, или как там люди называют то пространство перед собой, когда внутри тебя — комок фрустрации, каких-то непонятных чувств и чёрт знает чего ещё. Мирон — смесь бессмыслицы, странного прошлого, порванного будущего и отвращения. Мирон не знает, чего хочет, или хотя бы чего хотел раньше. То ли дело Денис. Денис это и искра, и буря, и безумие. Это и темные глаза с искрой, и фразы с бурей, и мысли с безумием. Это превосходнопревосходнопревосходно. Мирон знает, что лично он — сдержанность, немного манер и равнодушие. Он знает, что Денис — это реальная буря в эмоциях, это реальное безумие в действиях и эта самая яркая искра в идеях. Денис вообще не такой, как Мирон. Окси иногда даже ему завидовал. Или просто восхищался. «Гей — это Чайковский, это Оскар Уайльд, а ты просто маленький пидор»,— говорил Окси полчаса назад. «А ты — это безумие, немного нерешительности, это самые крутые глаза и губы», — думал Мирон полчаса назад. Он запрокидывает голову и заливает в себя воду, как будто она поможет смыть всё то дерьмо, что в нём накопилось. Мыслей во время версуса было много. Были даже мурашки, когда было близко. Настолько близко, что Мирон ощущал запах пота, не самого дорогого одеколона и теплоту. Был даже шок, когда их лица были настолько рядом, что если бы он вовремя не отшатнулся, то их батл бы запомнился как самый гейский. Там были не сантиметры между их губами, там были миллиметры. И либо Денис этого не заметил, либо не хотел замечать. Буря бурей, а мозгов, видимо, ему реально не хватает. Мирону нравится мысль о том, что он сам не отстранился специально. Что он хотя бы ощутил то, насколько близко.

Это действительно было близко.

Окси закрывает глаза и вспоминает. Вспоминает такие моменты, что, кажется, были интимнее всего секса вместе взятого. Подойти близко, выкрикивая на ухо оскорбления, осознанно опустить голову так, чтобы едва касаться носом шеи. Оскорблять, а внутри кайфовать, от тепла чужой кожи и запаха. Перебирать в голове текст, зачитывая строчка к строчке, буква к букве, а внутри сдерживаться от того, чтобы не превратить это в откровенное порно. Просто потому, что он сдержан. Он закрывает глаза точно так же, как и закрывал их на версусе. Точно так же, когда Джонни открывал свой рот, говоря совершенно бессмысленные слова, с совершенно детским видом, с совершенной бурей в глазах. Надо закрыть. Закрыть, чтобы не видеть. Чтобы без безумия, чтобы держать себя в руках или хотя бы делать вид. И Денис совершенно не задевает его словами, он задевает собой. В буквально смысле. Подходит так же близко, как недавно позволял себе подходить Мирон, орёт на ухо и дышит в шею. Горячо. Закрыть, чтобы без безумия. Мирон — идеальное воплощение сдержанности. И он крупно вздрагивает, когда лицо Джонни перед ним, когда они касаются носами. Но глаз не открывает. И губы близко. Они оба близко. Окси ощущает запах алкоголя, грецкого ореха и корицы. Корица незаметна. Возможно, так пахнет его шампунь. От самого него пахнет сигаретами, песком и пачули. Мирон сбивает костяшки об бетон, размазывая по серой стене свою кровь. Проводит пальцами по кровавому опечатку и роняет бутылку с водой. Закрыл глаза. Перед ним — Денис. С такой детской обидой в глазах. Окси перегнул палку на пятнадцатой минуте. Он задел его. Задел реально. Задел до первых проблесков обиды с искрами в глазах, до первых закушенных губ, до первой дрожи его плеч. Они оба перегнули. Мирон хотел, чтобы Денис выиграл. Правда хотел. Серьёзно. Надежды не оправдались. Джонни ждало сокрушительное поражение, Окси — единогласная победа. И всё на этом. И искре, и дыханию в шею, и запаху корицы. Такое четкое всё, как и попытки Дениса казаться спокойным. Денис славный парень, даже мужественный, когда это надо. Мирон убирает кулак от стены и смотрит на свои костяшки. Близко осталось только жжение боли на руке. Близко с Денисом было на полчаса. Близкая молодая неуверенность, близкая обида с искрами, близкая буря в словах. Денису всего двадцать четыре. Денису можно быть по-детскому обидчивым. Мирону тридцать один. Ему нельзя стоять как маленькая девочка и думать о мальчике с искрами. Ему тридцать один и сейчас он встанет, забудет близкое тепло. Ему тридцать один, и он — железная сдержанность. Ему тридцать один, и он запутался. — Выглядишь так, будто это тебя сейчас размазали по полу, как кусок дерьма. Мирону даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Эту обиду в голосе, эти низкие ноты, это он узнает, даже будь он глухим. Он не открывает глаза, опускает руку с разбитыми костяшками и на выдохе: — Ты хоть не плакал из-за поражения? — насмешка в голосе, сочувствие в мыслях. Окси хочет спросить это на полном серьёзе, но это будет ещё обиднее чем всё то, что было до этого. — Там лужа на полу от моих слёз, иди, посмотри, — у Дениса такая интонация, будто Мирон его предал. Будто он что-то ему должен. Окси выдыхает, откидывает голову назад и открывает глаза, поворачиваясь к парню. — Тебе надо было девочкой родиться, — насмешка, а Мирон этого действительно хочет. Тогда можно было бы прямо сейчас к стене прижать и целовать, чтобы губы припухли. Можно бы было вообще всякое, даже понежничать. Но они тут оба парни, они тут оба — «это будет странно». — А тебе вообще не рождаться, сохранил бы уши тысячи людей. Денис позволяет себе грубость, Мирон сдерживается — Джонни уже хватило. Перед глазами до сих пор стоит немая обида и искры, это заставляют чувствовать себя виноватым. Он бы хотел извиниться. И он опять прикрывает глаза. Потому что держать себя в руках действительно сложно. Мирон — трясущиеся руки и искусанная губа. — Заткнись, хорошо? А лучше просто съебись, — Мирон выдыхает, сжимает кулаки. Окси — треснувшаяся сдержанность. У Дениса в глазах искры с обидой. У Дениса кулаки сжаты. Денис — это безумие. — Что, ещё что-то хочешь мне сказать? Ну, так говори, что не сказал, — обида только в глазах, в голосе — стальная уверенность. «Как думаешь, это нормально, хотеть мужика в тридцать один? Нормально смотреть на тебя и представлять, как я трахаю тебя до твоего же сорванного голоса? О, а ещё у тебя клевый запах, и глаза классные, ну и губы тоже, ох, чтобы я сделал с этими губами. Ну, что ещё? Задница у тебя, вроде, тоже неплохая. Ну, с задницей я бы тоже много чего бы сделал. В тебе бы больше посторонних предметов побывало, чем в тридцатилетней девственнице. Нет, серьезно, ты даже представить не можешь, что бы я с тобой делал», — думает Мирон. Просто думает. На деле — разворачивается и идёт к выходу. — Неужели я такое дерьмо, что ваше высочество не хочет обращать на меня внимание? — в голосе реальная уверенность и твердость. Мужская уверенность. Мирон выдыхает, ударяет кулаком об стену и, глядя через плечо, говорит: — Если ты прямо сейчас от меня не отъебёшься, то твоё величество тебя изнасилует. Т в о ё в е л и ч е с т в о. И это интимно. Интимнее фантазий. Интимнее порно. «Да, я твой король, чёртов ты ребёнок». — Заманчивое предложение для такого маленького педика, как я, но давай, может, ограничимся бутылкой пива, если ваше величество не побрезгует составить мне компанию, — он на секунду замолкает и без капли насмешки: — Просто посидим и поговорим. Мужчина отворачивается, тяжело выдыхает. Джонни чувствует себя неловко. Чувствует себя надоедливым ребёнком, поэтому, на выдохе, говорит: — Ладно, окей, я понял те… — Поехали, я плачу, — и идёт вперёд, засунув руки в карманы.

***

Окси напряжённо сглатывает, смотрит прямо перед собой, а сердце — установило новый рекорд по самым быстрым ударам в секунду. Джонни дышит в шею, прямо как на версусе. Но теперь без оскорблений. Джонни дышит в шею и уже реально обжигает. Дыхание Дениса пахнет алкоголем. У Мирона дрожат руки. «Тебе хорошо? Мне тоже». Джонни пьян. Как же он блядски пьян. — Я, конечно, понимаю, что всё то, что происходило на версусе — просто театр. Но, знаешь, ты крутой актер. Мне до сих пор кажется, что всё то, что ты говорил — правда. Или это и была правда? — Денис трется носом о горячую, из-за его дыхания, шею. — Я хороший актёр, — отвечает Окси и отпивает пиво. — Мне даже пару раз было обидно. Окси хочет завыть, потому что на своей шее он ощущает не только нос, но и тёплые губы. Хорошо, что сейчас вечер и весь многолюдный парк стал только для них. Никто не увидит, что они близко. Никто не увидит, что они «не правильно». — Не бери в голову, — отвечает Мирон и снова отпивает. Мирону тридцать один и это видно по его сдержанности. — А что ты на самом деле обо мне думаешь? Я не про своё творчество, — язык у него почти не заплетается, что даже немного странно. — Ты хороший парень, — честно признаётся Окси и смотрит на звёзды. Джонни пьяный и не понимает, что творит. Окси трезвый и он понимает всю ситуацию. На лице — каменное спокойствие, внутри — всё сжалось, вывернулось, перекрутилось раз тридцать. Потому что каждый выдох Дениса вызывает какую-то волну, импульс внутри. — Что тогда было на версусе? В тот самый момент, когда ты говорил про сучку. Вернее, я понял подтекст, но… это было лишним. — Ты про тот чмок? — сначала смешок, а потом смех почти на самое ухо. — Для антуража. Противно было? — Не совсем, просто неожиданно, — он дергает одним плечом, другим даже не шевелит — потому что там лежит Денис. — Понравилось? — его дыхание пахнет пивом. Окси дёргается и резко поворачивает голову в сторону Дениса, совершенно забыв, что он лежит на его плече. Он случайно утыкается носом в его волосы и убеждается, что именно они пахли корицей. Да и до сих пор. — Кажется, тебе пора спать, — тяжело выдохнув, сказал Окси. Было тепло, было близко. Было круто. — С тобой? — пьяный смех. — Ну, я же педик, мне положено так шутить. — Успокойся ты с этим педиком, заебал. Будто единственное, что я говорил, так это про то, что ты педик. — А может, ты правду сказал, вот, теперь контратакую. — Ещё раз скажешь про педика — я тебе это устрою. — В жизни бы не поверил, что ты гей, — задумчиво говорит Денис, утыкаясь носом в шею и закрывая глаза. — Я не гей. — А если так? Две секунды тишины. Сердце окончательно кувыркнулось, сжалось и выжалось. Теплые губы на гладко выбритой щеке. Чужая рука ложится на другую щеку, тем самым прижимая к тёплым губам сильнее. — До сих пор не гей? — теплое дыхание. Невероятно тёплое. Мирон сглатывает, сжимает руки в кулаки и судорожно выдыхает. — В пизду тебя, — то ли рычит, то ли шипит Окси, резко отворачиваясь, и даже хочет демонстративно вытереть щеку, но, конечно, сдерживается. — Эй, — голос Дениса тихий, приятный. — Посмотри на меня. Мирон повинуется — сам не знает почему. Как рефлекс, как должное, как то, что нельзя оспаривать. У Дениса тёмные глаза, и в них, кроме искры, Мирон видит немую просьбу. И вот теперь точно: и искра, и буря. Но без безумия. Мирон держится даже тогда, когда рука Дениса ложится на его руку. Он держится. Держится до сорванного выдоха, смешанного со словами: «Давай, поцелуй». Теперь точно. Искра, буря, безумие. Губы со вкусом алкоголя и тепла. Мирон кусает мягкие губы, такие мальчишечьи, едва пухлые, такие приятные, такие… нужные. Мирон кусает, целует глубоко, держит за волосы, сжимая до тихого «ай» сквозь странный поцелуй, состоящий из безумия, страсти и желания. Безумие. Денис подаётся к его рукам, прижимается сильнее и царапает шею рядом с татуировкой короткими ногтями. Мирон ненавидит всё: себя, Дениса, версус, свои действия — всё. Мирон наслаждается его губами, запахом корицы и тихим дыханием. Он, взрослый мужчина, кайфует от парня в своих руках, от его губ и тихих выдохов. Неправильнонеправильнонеправильно. К чёрту! Мирону хорошо. Мирону правильно. Мирону кажется, что ничего лучшего в его жизни никогда не было. Мирону кажется, что ещё совсем немного и он либо сойдёт с ума, либо изнасилует Дениса прямо здесь и в этом парке. Он давно на это напрашивался. Он даже вздрагивает, когда пальцы Дениса касаются его щеки и гладят. — Какого хуя ты творишь? — единственное, что пришло на ум, после того, как теплота куда-то пропала. — Я? Я даже не двигался почти. А вот ты меня чуть ли не языком трахал, а еще лапал. Так, какого хуя я творю? — он делает секундную паузку и с усмешкой, подаваясь ещё ближе: — Раунд! — На хуй тебя, — шепотом тут же отвечает Мирон, убирая одну руку, убрать вторую не хватило воли. — На твой? — усмешка. Пару секунд и Денис с вполне серьёзным лицом говорит: — Раунд, Мирон, раунд. Или ты такой тупой, что намёков не понимаешь? Мирон понимает, что Джонни пьян. Мирон понимает, что это странно. Но матерится, вызывает такси и, чуть ли не рыча, хватая за волосы, смотря в глаза, шипит: — Ты мне сегодня за все свои слова ответишь. Джонни довольно улыбается, кусает чужую губу и говорит: «Обещаешь?». Мирон усмехается и кивает. И ровно через тридцать минут Джонни, скулящий от боли внизу, раскрасневшейся, но возбужденный, шепчет: — И это всё, на что ты способен? С твоей мамой пожёстче было. — Ооо, шуточки про мамок пошли, отлично, — рычит Мирон на ухо, цепляется рукой за волосы и двигает бёдрами вперёд. Окси сначала слышит только какие-то выдохи, скрип кровати и неразборчивый шёпот парня. Мирон жмурится, сжимает зубы и шепчет на ухо парню: «Суууука». Примерно в тот момент, когда Джонни тихо застонал под ним, дёргаясь бедрами куда-то вперёд. И Денис шепчет: — Да, давай, унижай меня, матерись. Давааай, чёртово ты дерьмо. Мирон повинуется: оскорбляет, рычит, матерится ему на ухо, тянет за волосы, царапает шею и кусает за плечи. И это реальное безумие. Кровать скрипит, Денис под ним дёргается, жмурится и едва стонет. Удовольствие скапливается в венах, течёт к сердцу, взрывается. Мужчина рычит, сжимает чужие бёдра и съерзывает простынь. Это как реальное падение, как сумасшествие. Ему хорошо, ему классно, ему безумно. Дададада. Джонни ерзает, кусает губы и сквозь стоны шепчет имя мужчины, дёргается бёдрами, хватается за чужие плечи, едва царапает спину. Между телами скользят капельки пота и разряды тепла, микс возбуждения и наслаждения. Денис оставляет пару засосов около татуировки на шее, а Мирон кусает губу до боли и сильнее вколачивается в тёплое тело парня. П р а в и л ь н о. Всё, как надо. Всё нужно, необходимо, правильно. В конце Денис улыбается, откидывает голову и смотрит в потолок. Мирон трётся носом об его ключицы, целует в шею и, опираясь на руки, смотрит на него. — Шока я выбрал, да? — усмехаясь, спрашивает Мирон, даже толком не отдышавшись, вспомнив недавнюю фразу на версусе. — Обидно было, да? — Я тебя сейчас к себе приворожу нахуй, если выёбываться будешь, — не смотря в глаза, отвечает Денис и тянется руками к чужой шее, обхватывая. — Для приворота, вроде, волосы ну… Сука! — орёт Мирон, когда парень тянет за его волосы и едва вырывает немного. — Сказал же, что приворожу. Будешь меня с работы встречать, борщи хуярить. — А я тебя в зад трахать? Вау! Это же ебать, как мило. — Нет, не будешь. Это же было всё, на что ты способен? Десять минут, пару засосов и улечься спать? И ты до сих пор в строю мужиков? Мирон опешил на пару секунд, но через пару секунд вспомнил, что Денис просто перефразировал его собственную фразу с версуса. И Денис говорит: — Раунд! — Сука, — рычит Окси, резко тянет его за волосы и валит на пол. — На колени, блять! Заебал. Джонни больно ударяется об пол, сдавленно стонет и кое-как поднимается, опираясь руками на кровать. Окси садится перед ним с уже вставшим членом, ухмыляется и говорит: — Займи свой рот хоть чем-то хорошим, — и тянет за волосы к себе. — А поцелуешь? — кривая усмешка и Денис хватает твёрдый член за основание. — И трахну. И ещё. Следующие три раунда за мной, понял? — рука сжалась на коротких волосах сильнее. — Окей. Мирону тридцать один, и у него всё правильно. Мирону тридцать один, и он прикрывает глаза, когда тёплый язык облизывает его член. Мирону тридцать один, и ему абсолютно чхать на нравственность и мораль. Мирону тридцать один, и у него «близко». Мирону тридцать один, и у него реальная искра, буря и безумие.