Мое богатство

Каждое утро Джаред начинал с мысленного подсчета своих богатств. Он никогда бы никому в этом не признался, смешная привычка, еще с юности, когда папенька впервые отпустил его с привязи, сопроводив пинком – прочь с глаз моих, засранец, пока не поймешь, почем фунт лиха! С тех времен и появилась эта дурная привычка, просыпаясь первым делом вспоминать, что у тебя есть. Со вчерашнего остался кусок колбасы с булкой, о, значит, живем! Сегодня не буду голодать, а на следующий день – богатством стал найденный в мусорном контейнере нож. Потом появился Чад, и с ним даже голод терпеть было веселее, а еще через год сколоченная под руководством Джареда банда малолеток уже грабила магазины, и богатством была не булка с колбасой, а место, где спокойно и с комфортом можно было переночевать. Бурная молодость оставила неизгладимый отпечаток на психике – так говорил купленный с потрохами их семейством мозгоправ, но Джаред лишь смеялся. Вся наша жизнь, каждый поступок, каждое действие оставляет неизгладимый отпечаток на психике. Нельзя прожить жизнь на черновик, а потом отмотать назад и начать, как ни в чем не бывало, сначала. И еще неизвестно, какой отпечаток хуже – жить все время под пятой диктаторского папаши, или отвоевывать свою жизнь, распоряжаться ею самому. Джаред считал, что второе лучше. И срать бы он хотел на шелковые простыни ухоженного дома, прислугу и «лучшее в стране образование». Он свое главное образование получил в подворотнях и притонах, и считал его по молодости, может, и не лучшим, зато оно было хорошей школой выживания. Впрочем, папаша вскорости попал в аварию, засадившую его в инвалидное кресло, это обстоятельство вместе с давлением остальных членов семьи вынудило Джареда вернуться. Но уже на своих условиях – никто ему ничего не диктовал, теперь он выслушивал увещевания отца-омеги, старшего брата Джеффа, и внезапно присмиревшего отца-альфы. Все в один голос пели – Джаред, ты уже доказал свою самостоятельность. Джаред, довольно бунтовать, тебе уже восемнадцать. Подростковый бунт затянулся. Ты можешь делать все, что захочется, но в законных рамках. Пойми, нам нужна легальность. Это отец мог сколотить банду и состояние в мутной воде прошлого, сейчас все меняется. Сейчас нужна солидность, перспектива. Ты будешь первым, кто войдет в приличное общество из нашей семьи. Лаской Джареда оказалось взять легче, чем насилием, но некоторое время Джаред вел двойную жизнь, потом банда ушла под руководство Чада, и они надолго расстались – Джаред уехал учиться, далеко, за море. Но и там Джаред мысленно каждое утро подсчитывал свои капиталы – несколько сотен новых слов чужого языка, несколько новых правил, несколько новых способов борьбы – он становился богаче на одно знакомство, на одну улыбку, на вкус и запах нового блюда. Через пять лет он вернулся из закрытой школы и возглавил фирму отца, а еще через пять по делам филиала поехал в Антракс и встретил там Дженсена. С тех пор каждое утро он просыпался с чувством коллекционера, внезапно обретшего величайшую редкость в свою коллекцию. Он просыпался с предвкушением счастья, и едва осознав реальность, улыбался – да! Он теперь богач. Он богат невероятно, ему сказочно повезло! Как хорошо, что Дженсен не знает его прошлого! Как хорошо, что Джаред мог показаться скромному омеге с самой лучшей своей стороны, как сказочный принц, и как прекрасно, что омега не богат, не заносчив, при его красоте он мог бы вертеть в свое удовольствие сотнями альф, и как хорошо, что омеге никто не нужен. Омега выглядел молодым и неиспорченным, вел себя зажато, без капли кокетства и без грамма косметики, чем увлекались все знакомые Джареду омеги – Дженсен очаровал его сразу. Джаред удивился, узнав, что ему двадцать четыре – он казался младше, такой чистый, неловко сводил плечи и опускал глаза – Джареду было уже двадцать восемь, и он разом почувствовал себя очень взрослым, сильным, могущественным покровителем омеги. Он так и вел себя, не замечая никого вокруг – очаровывал омегу, ухаживал, водил в кафе, на набережную, в парк. В рестораны и дорогие магазины омега идти категорически отказывался, максимум позволял угостить себя чашкой кофе. На предложения поужинать – опускал глаза и говорил тихо, что не должен возвращаться в пансионат позже десяти. Работал Дженсен в почтовой службе, так и познакомились – столкнулись в дверях офиса, Дженсен принес почту, а Джаред как раз приехал, собирался управиться в один день с ревизией, но задержался на неделю из-за прекрасного почтальона. И от свиданий с Джаредом как щитом, омега вечно прикрывался своей работой, но Джаред не намерен был отступать. В конце недели в кафе, где они уже примелькались, и где официант без слов приносил им кофе и пирожные для Дженсена – Джаред без церемоний заявил: – Я хочу жениться на тебе. Ты то, что мне нужно. Дженсен очень медленно поставил чашечку с кофе на столик и нечитаемо посмотрел на него, явно ожидая продолжения. Джаред за неделю убедился, что у омеги нет другого альфы, и голову он ему не морочит, владелец пансионата, старый брюзгливый омега, объяснил, что Дженсен живет у него полгода и ни разу у него за это время альф гостей не было. И вообще никого не было. Похоже, он не местный. Или сирота. Так что соперника у него не было и, воодушевленный, что сразу не был послан, Джаред продолжил: – Станешь моим мужем? Хоть сейчас пойдем в мэрию. – Ты ничего не знаешь обо мне, – обронил Дженсен совсем без эмоций. Джаред упрямо покачал головой – что может скрывать этот чистюля? Что сирота, что жил в приюте, что недавно оттуда вышел? Что нет денег и семьи, и оттого приходится зарабатывать себе на жизнь? – Мне все равно, – сказал Джаред, – так ты выйдешь за меня? Дженсен не опускал голову, пристально Джареда разглядывая. Вдруг усмехнулся и сказал негромко: – Я не люблю тебя. Это тебя не смущает? Джаред подумал, что ему неприятно слышать это, с одной стороны – неприятно. Но с другой он оценил смелость и честность омеги. Другой, да что там! Любой омега на месте Дженсена вцепился бы в богатого альфу руками и ногами, давно бы затащил в постель и голосил на весь Антракс о своей неземной любви – лишь бы увез из этой дыры в столицу, в свет – в жизнь, полную удобств и денег. – Это ничего. С этим я справлюсь... надеюсь. Лишь бы ты не любил кого-то другого. – Джаред остро посмотрел в глаза омеги, стараясь проникнуть в его мысли. Спросил прямо: – Есть у тебя любимый? Дженсен отклонился назад, побледнел слегка, но ответил без заминки, и коротко-зло: – Нет. О, нет, – и даже покачал головой в отрицательном жесте. Джаред поверил. И повторил снова предложение, уже в третий раз, подкрепляя его коробочкой с кольцом из внутреннего кармана пиджака: – Так ты выйдешь за меня, Дженсен? Дженсен согласился, не сразу, конечно. Джаред и не думал, что сразу получится. Но через месяц они поженились, Джаред купил отдельный от семьи дом, и позволил Дженсену обустраивать его по своему вкусу. Вкус у Дженсена оказался отличный, так что все гости спрашивали имя мастера – так Дженсен через несколько лет стал преуспевающим на своем поприще дизайнером. Спать они стали не сразу, Джаред не торопился, предвкушал, на супруга не давил, ему некуда было торопиться – он уже и так владел величайшим сокровищем мира. И так уже благодаря Дженсену он каждое утро просыпался богачом, и каждый день начинался с ощущения полноты жизни, счастья. Или – предвкушения счастья. Он наблюдал, как потихоньку его скромный зажатый супруг отогревается в свете его неусыпного внимания, как начинает благодарно улыбаться в ответ на поданный плащ, на укутанные в плед ноги, как начинает принимать его ухаживания не вымученно-деревянно, а как должное, спокойно-благодарно. Дженсен сам пришел к нему в спальню, где-то через полгода после свадьбы, и Джаред очень нежно и аккуратно разминал, гладил, ласкал закоченевшего в страхе омегу, целовал до тех пор, пока не услышал томный, дрожащий вздох, не увидел, как приглашающе раскрывается истекающая смазкой дырочка. Сразу после первой ночи Дженсен изменился – он словно увидел Джареда впервые. И увиденное ему очень нравилось. Так приятно было ловить удивленно-счастливый взгляд Дженсена на себе, Джаред сто раз себя похвалил за то, что не форсировал события, что все само случилось, потом уже Дженсен раскрепостился в постели, а через год его было не узнать, иногда Джареда даже удивляла фантазия омеги. Он оказался очень горяч и изобретателен. К третьей годовщине свадьбы Дженсен устроил ему приятный сюрприз, и сразу после того, как выпроводил последних гостей – завязал Джареду черной лентой глаза и повел, спотыкающегося, куда-то наверх. Оказалось, втихаря от него Дженсен создал и спроектировал на чердаке студию, просто-таки зал развлечений. Пока Джаред растерянно оглядывался, рассматривая интересные приспособления, Дженсен разделся, и подвел его к одной из конструкций. – Хочу, чтобы ты разложил меня на ней. Закрепил руки и ноги ремнями. И хорошенько оттрахал, сперва вот этой игрушкой. Я буду кричать, но ты не слушай, заткни мне рот вот этой штукой, похожей на намордник. Ты просто выеби меня сперва этой бандурой, а потом сам, жестко и сильно. Я очень хочу... От его голоса, вздрагивающего, низкого, от блестящих глаз, от яркого румянца встало сразу и мощно, аж больно было, Джаред сдергивал с себя одежду, чуть не рыча, его распалял неимоверно одновременно и невинный и жаждущий вид его омеги. Джаред распял на приспособлении Дженсена и жестко трахнул его, как тот просил, и видел, по содроганиям, по крепко стоящему члену омеги, по его невнятным из-под намордника страстным хрипам-крикам – ему нравится. Ему так безумно нравится, ему так хорошо, как никогда не было до. Дженсен подтвердил свое «хорошо» бурным оргазмом, и даже отключился ненадолго, повиснув в ремнях. Джаред снял его и уложил на пол, обитый мягким толстым покрытием и смотрел на омегу с обожанием, пока тот не очнулся. Снятый намордник-кляп валялся рядом, и Дженсен, едва придя в себя, облизнулся хищно и потянулся рукой к ремешкам. Но прежде чем нацепить на себя указал на крест рядом с предыдущей бандурой и умоляюще посмотрел на Джареда: – Хочу, чтобы на нем... Джаред закрыл ему рот ладонью, потом торопливо нацепил кляп, возбужденно рыча: – Замолчи. Ох, замолчи, я уже понял, что пока все не испробуем, мы отсюда не выйдем... Дженсен согласно мычал, весь предвкушающе трепеща, пока Джаред укреплял интуитивно правильно его на кресте. Порка, игрушки, снова порка, щипцы-зажимы, какие-то невероятные приспособления на член, удавки, ванная в углу на подставке, полная фиолетовой жидкости и с какими-то приспособлениями на дне и боках, еще какие-то штуки. Одна из фак-машин была похожа на пушку стволом вверх, и немыслимо связанный Дженсен висел над этой пушкой, пока в него ритмично погружалась из ее жерла ярко-красная балда, туда-сюда, ходила как поршень, а Дженсен, уже без намордника, распятый над ней, с широко разведенными в сторону ногами, хрипел: – Еще... еще немного. Еще! Он кончил уже насухую, содрогался на красной балде и хрипел, и наконец-то, измученный, прошептал: – Сними... Джаред, сними меня... – и отключился. Но после, отмокнув в фиолетовой воде, ожил снова, и облизал Джареда с головы до ног, а потом Джаред медленно, нежно, вводил член в расслабленного в теплой, подогревающейся воде Дженсена, и ощущал, какой же он растянутый – растраханный. И весь-весь – его. Дженсен почти спал, лежал, закрыв глаза, положив голову на бортик, улыбался, и обняв его за торс ногами, Джаред двигался в омеге, размышляя лениво, что это за водица такая, фиолетовая. Дженсен же, словно отдохнув немного, приоткрыл глаза и хрипло сказал: – Вторая смена? Джаред непонимающе поднял брови, но Дженсен хихикнул дико и не успел Джаред ничего сообразить – сжал его член собой, и это было так восхитительно прекрасно, что Джаред охнул, и все мысли вылетели у него из головы. Дженсен начал его будто доить, выдаивать, Джаред беспомощно стонал, охал, пока не забился в почти болезненных судорогах сухого оргазма. Потом уже Дженсен отключился по-настоящему. И Джареду пришлось выносить его из студии на руках, завернутого в большое полотенце. После того марафона они часто навещали студию на чердаке, и Джаред почти был счастлив. Почти. На пятом году брака отец припер Джареда к стенке с вопросом о наследниках, и Джаред понял, что ему еще не хватает – для полного счастья. Маленькой копии Дженсена. *** - Ему всего двадцать девять, – брюзжал постаревший отец. Он давно не давил на Джареда, зная, что это бесполезно, но болезнь и старость делали свое дело, он полюбил жаловаться. Вот и сейчас, в очередной приезд сына, дождавшись, когда Дженсен уйдет в гостевую спать, пилил Джареда: – Пусть родит. Он молодой, сильный. Красивый. Дети будут красивые. Что вы тянете? У Джеффа уже четверо. Джаред, еще месяц назад и не думавший о наследниках, не возражал, задумчиво помалкивая. Он заикнулся недавно о детях, за что был на три дня отлучен от постели. У Дженсена испортилось настроение – не хочу, не буду, отстань, я устал, отвали. Правда, потом они догнали и перевыполнили так называемый план по ебле в студии, Джаред до сих пор помнил ощущение горячей кожи, вспухших рубцов на иссеченной заднице и спине Дженсена под ладонью, и от одного этого воспоминания невыносимо хотелось трахаться снова, и бесконечно слушать прерывающийся шепот омеги – еще, Джаред, пожалуйста, еще, оооо! Но вопрос повис в воздухе. Или Дженсен не любит детей, или не хочет, или... что? Возможно, есть проблемы? Почему он не задумывался об этом раньше? На вид Дженсен, как и говорит отец – красив и здоров. Но одновременно – патологически боится врачей, и никогда не бывал на памяти Джареда в больницах, на ежегодных осмотрах. А семейного врача, казалось, ненавидит всеми фибрами души и не подпускает к себе. Раньше Джаред не акцентировал на этом внимание, но теперь как-то все всплыло разом, и требовало действий от него. *** Но внезапно действия потребовались в другом направлении. Причем срочные и немедленные. Как бывает с неприятностями, они пришли скопом, но Джаред не сразу понял, что приглашение к сотрудничеству с одной из перспективных фирм в ближайшем мегаполисе это именно неприятности. Сперва он предвкушающе потер руки – и учтиво пригласил представителя фирмы возможного будущего партнера к себе в дом. А вот уже на приеме остро засосало под ложечкой от предчувствия опасности. Он доверял предчувствиям, доверял интуиции – четыре года на улице обострили все его инстинкты выживания, и даже сейчас, после многих благополучных лет в сытости и богатстве работали отлично. Они просто взвыли, эти инстинкты, когда к ним с Дженсеном подходил этот лощеный, ухоженный господин со светлыми глазами и белесой бородкой эспаньолкой. Фредди, он представился фамильярно – зовите меня Фредди, это для чужих я Фредерик Раденье Конн, а мы с вами непременно станем друзьями. Мы уже, думаю, друзья. Он так изысканно вежливо поцеловал руку Дженсену, и только теперь Джаред заметил, каким остекленевшим взглядом смотрит Дженсен перед собой. Дженсен не пытался вырвать руку, он почти сразу моргнул, и вежливо улыбнулся разогнувшемуся Конну, и долго не забирал руку назад, пока тот сам не спохватился и не отпустил его. Зуммер выл и выл в голове, пока Фредди Конн стоял возле них, любезно улыбаясь дежурным шуткам Дженсена, и немного стих, когда он, извинившись, отошел в туалетную комнату. Через минуту, как и ожидал Джаред, Дженсен спокойно кивнув Джареду, мол, я сейчас, отлучился тоже. Выждав тридцать секунд, Джаред двинулся следом, но в туалетную комнату не вошел, проследовал дальше, в закуток, где стояли всякие швабры-ведра и где, он знал, для света в каморку из туалетной комнаты проделана широкая щель наверху, не застекленная. Он пришел вовремя, чтобы услышать начало разговора. –... Дженни. Сладкая дырочка Дженни, хорошо пристроил свой зад? А я скучал по тебе. Даже искал. Но тебя так хорошо спрятали проклятые копы. Вот уж не думал, что известный дизайнер Дженсен Эклз, да еще муж Падалеки – это ты. Это говорил Конн, лощеный Фредди, и от его жадного тона и покровительственно-насмешливых ноток в голосе вся кровь бросилась Джареду в голову. Он трясся от злобы и слушал, засунув кулак в рот, и все ждал, что же скажет – опровергнет! – этого урода его Дженсен, но тот подозрительно молчал. Послышалась какая-то возня, непродолжительная, звук удара, и злобный голос Фредди: – Сука! Жалкая шлюха. Забыл, как умолял меня... – Не забыл. Джаред вздрогнул от голоса Дженсена – постаревшего, и полного бессильной ярости, тем более страшной, что Дженсен говорил тихо и спокойно. – Я просил тебя помочь, вытащить меня оттуда. Я умолял, говорил, что отработаю, что ты меня будешь брать, сколько влезет. Но тебе хорошо было и так. Хозяин даже денег с тебя не брал, рассчитывался мной за какую-то твою услугу. А ты трахал меня с дружками. – Да, – промычал сладострастно Фредди, – горячая шлюшка. Лучшая в борделе Пикса Бири. – И ты помогал ловить меня, когда я попытался сбежать. Ты пытал меня, и сам поставил клеймо, как ставят всем непослушным шлюхам. – Тебе незачем было бегать! Твое место на хую у альф! Твое место – в борделе. – Да? – тихо спросил Дженсен, так тихо, что Джаред почти не услышал его, зато услышал, как засмеялся самодовольно Фредди: – Да. Ты просто сменил кучу ебарей на одного. Ты стал... как это называется? Элитной проституткой. Продал себя подороже. Только для одного. Но я уверен, ты внутри такая же грязная, громкая, ебливая шлюха, как и раньше, так же орешь на хую и кончаешь, и поэтому – потому что ты так искренно отдаешься – к тебе всегда была очередь. Я уверен, твой нынешний ебарь, Джаред, от тебя без ума – ты ведь создан для того, чтобы тебя трахали, трахали и трахали! – Заткнись, – сдавленно прошептал Дженсен. В туалетной комнате снова послышалась возня, а потом торжествующий смех Фреди, и его слегка запыхавшийся голос: – Я бы трахнул тебя прямо здесь, ебнул башкой о стену и пока бы ты валялся – выебал, но не будем спешить. Можно испортить такую славную игру! О, Дженсен, это просто удача, что ты шлюшка Джареда. Ты поможешь мне. Ты сделаешь все, чтобы он подписал с нами контракт, и за это... за это я не скажу ему, кто ты есть. Кем ты был, и кем остался в душе. А наш с тобой договор мы подкрепим сегодня. Жду тебя, сучка, сегодня ночью в Прайди, номер семнадцатый. Мне срать, как ты это провернешь, что наврешь своему муженьку, но если не придешь – твоей сладкой жизни конец. Вспомним прошлое. И не бойся, нас будет всего пятеро, это совсем немного для такой бывалой шлюхи, как ты. Снова возня, и неузнаваемый голос Дженсена: – Ненавижу тебя. И смех Фредди, порочный, гадкий смех, и его голос: – Тем слаще будет тебя ебать. Столько страсти! Пошел вон, пока твой муженек сюда не ввалился. Иди, отсоси ему, успокой, чтоб не ревновал, можешь потом подсыпать какой-нибудь сонной травы. Но ночью чтоб в гостинице был! А сейчас – вон пошел, шлюха. *** В туалетной комнате давно установилась тишина, а Джаред все стоял в кладовой, и вспоминал давний разговор, еще в самом начале их семейной жизни. Он тогда обследовал, гладил, обцеловывал Дженсена всего, с головы до ног, считал его веснушки и шрамы, увидел и этот, круглый, на плече. – Что это, Дженсен? Похоже на ожог. – Ожог и есть... давно, в детстве. Не обращай внимания. Ему тогда еще показалось, что не похож этот ожог на давний, но – какая разница, не хочет, пусть не говорит. Значит, там было клеймо... Клеймо, блядь. *** Он вышел из кладовки на автомате, и, в каком-то смысле совершенно спокойный – отправился в приемную залу. Да, теперь стало все ясно, и зуммер тревоги в голове заткнулся, теперь он все знал, он ненавидел тайны – а теперь знал, и был спокоен, но только относительно Фредди. Он знал, что сделает с этим Фредериком, но вот Дженсен. Дженсен внушал серьезные опасения, и оставлять без присмотра омегу было нельзя. Быстро распорядившись насчет своего гостя – о, чувак, ты просто не знаешь, что тебя ждет, ты не знаешь, с кем связался, но ничего, главное, не выпустить его из гостиницы, когда он туда вернется, Джаред направился в залу, полную гостей. Как он и ожидал, Дженсен сидел в своем кресле, слегка возвышающемся, как маленький трон, в центре залы, а над ним нависал улыбающийся любезно Фредди. Судя по бледному лицу Дженсена, успел наговорить ему массу гадостей. Ничего, ответит за каждое свое слово. Джаред не любил неблагодарных гостей. При виде подходившего Джареда Дженсен сделал над собой титаническое усилие, и улыбнулся ему вымучено: – Дорогой. Я себя не слишком хорошо чувствую... – О, да! – подхватил назойливый Фредди, масляно сверкая глазами, понизил интимно голос, – у вашего прекрасного супруга разболелась голова, видимо, я плохо его развлекал, уж простите великодушно. Мне кажется, ему лучше прилечь. Джаред не спускал глаз с Дженсена, терпеливо слушающего гостя, и хотел только одного – немедленно свернуть Фредди голову. Хотелось его убить мучительно, аж пальцы сами тянулись, а ничего не подозревающий Фредди все болтал и болтал. Джаред с трудом пересилил адское желание, рано, и проговорил, глядя на Фредди улыбаясь так же фальшиво, как он: – Да уж, развлекальщик из вас никудышный, господин Конн. Но ничего, не страшно. Я думаю, мы вскорости с вами развлечемся прекрасно. Фредди закашлялся, скрывая смех, и проговорил, кланяясь, и на прощанье целуя руку Дженсену: – О, я уверен... Что бы вы не имели в виду. Я буду служить вашему супругу душой и телом... Как вы пожелаете. Когда пожелаете. Я покорен. Джаред проводил Фредерика лично, до дверей, и ласково улыбаясь, еще какое-то время слушал его самодовольные речи, а потом они расстались. Джаред выкинул на время ублюдского Фредди из головы и поспешил на поиски мужа. Мало ли что ему в голову взбредет после грязных домогательств этого упырка. Но Дженсена нигде не было, как провалился, и в какой-то момент Джаред ощутил острое чувство потери. Он больше не был Крёзом! Не был богачом и властелином, не был счастливцем-коллекционером, в руках которого – сокровище. Он ощутил такую пустоту и горе, что остановился, пугая слуг и гостей страшным взглядом, зарычал: – Все вон! Убирайтесь! Испуганно толпясь, люди покидали расцвеченный огнями дом, а Джаред метался, ища исчезающего прямо на глазах Дженсена – ускользающего, уходящего. Пришло в голову внезапно – он наверху! – и проклиная себя за тупость, Джаред поспешил в студию. Дженсен и правда был там. Лежал в теплой ванной, уже розовой от крови, и, нахмурившись, смотрел на Джареда, пока тот вынимал его, перебинтовывал запястья, подал голос – вскрикнул – лишь когда Джаред отвесил ему пощечину: – Ты спятил что ли?! Не смей этого делать! Не ты! И тут же прижал к себе, к груди, принялся гладить по спине и шептать: – Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет... Все хорошо будет, не смей, только не смей вот так. Ты даже ничего мне... Джаред прикусил губу и зажмурился – он не собирался дать плотине прорваться, все свое горе, весь ужас он запечатал внутри, но обида разъедала эту плотину – Дженсен хотел уйти даже не попрощавшись. Как будто не было этих пяти лет счастья. Как будто... Джаред для него – ничего не значил. И да, наверное, не значил, черт с ним. Он ведь пошел на это изначально, когда звал в мужья, знал, что Дженсен не любит. Теперь знал – почему, почему не любит, Дженсен не мог полюбить никого после... после того, что с ним было. И Джаред ведь согласен был с нелюбовью – просто живи, просто будь рядом! Но привык, поверил, поверил, что любим, что нужен, что все у них прекрасно – и теперь было так больно. Но самое главное – он не хотел, не мог отпустить своего омегу, свое бесценное сокровище. Дженсен не врал ему никогда, ну и что – не рассказывал о прошлом, а кто бы смог рассказать?! Он пытался сбежать, шрам это достаточное доказательство того, что его силой держали там, Джаред слышал – громкое было дело. Лет семь назад прогремело по всей стране – тайный подпольный бордель Пикса Бири. Юные, красивые омеги, выкрадываемые повсюду – со школьных площадок, с баров, даже просто с улицы – становились после жесткой выучки шлюхами Бири. За попытку к бегству их били, долго насиловали и ставили клеймо, за вторую могли просто убить. Сколько он там был? Что ему пришлось вынести? Если только при одном появлении урода из прошлого Дженсен попытался убить себя, лишь бы снова не оказаться в чужих руках. Но почему – так?! Почему не попросил помощи – у него, у Джареда? Почему не захотел убить мразь? Но тут Джаред увидел валявшийся на полу пистолет, он сам его покупал для Дженсена, для защиты, выходит, он собирался, хотел воспользоваться им, но потом поменял решение. Джаред как безумный, отстранил Дженсена от себя, мокрого, безучастного, зарычал отчаянно: – Зачем, Дженсен?! Лучше бы ты убил его, чем себя! Зачем ты передумал?! Дженсен непонимающе моргнул, посмотрел на него, словно просыпаясь. Спросил: – Ты знаешь, да? Ты слышал... – от боли Дженсен зажмурился, но через силу открыл глаза и проговорил тихо: – Ты слышал, что он говорил мне? Джаред смотрел все так же с горечью, Дженсен прошептал: – Слышал. Значит, ты знаешь. Джаред встряхнул его, проговорил с ненавистью: – Почему не он?! Почему ты передумал его убить и решил сам сдохнуть! И бросить меня! – Я... – Дженсен сглотнул, – я не мог допустить, чтобы ты... чтобы скандал. Ты не виноват. Твое имя не должно быть запачкано в грязном скандале. Тем более с убийством. С женитьбой на... на шлюхе. Он бы уехал... если бы узнал, что я... умер. И не сказал бы тебе, кто я был. Он бы постарался выскочить из этой истории, удрал бы как заяц. Трусливый... Джаред ушам своим не верил, смотрел в шоке на Дженсена, встряхнул еще раз, и несмотря на то, что тот морщился от боли из-за его встряхиваний, заорал ему в лицо: – Что?! Что ты говоришь, Дженсен?! Вот такая у нас ебанутая логика, да?! А что ты умер, покончил с собой – это не скандал? Даже не... Причем тут, мать его, срал я на все скандалы! Ты! Собирался бросить, оставить меня, из-за этой вот... из-за этого ублюдка, который не стоит твоего ногтя?! Дженсен молча, беззвучно заплакал, и Джаред опомнился от гнева, обиды – что, в самом деле, он же сам убивает Дженсена сейчас, торопливо вскочил, подбежал к шкафу, вынул оттуда плед, завернул в него мокрого, дрожащего Дженсена, уложил на кушетку, положил его голову себе на колени, уговаривая: – Прости. Прости, пожалуйста, я погорячился, не ожидал, что ты... что... уф. Прости. Я спятил. Он гладил Дженсена по волосам, смотрел на него вниз, на его бледное осунувшееся лицо, в блестящие, мокрые глаза, и хотел только одного – обещания. Он взмолился: – Пожалуйста, Дженсен. Пообещай мне, не делать так больше. Никогда... не пытайся оставить меня, даже не объяснив... Я пойму. Я все исправлю! И ты не захочешь уходить, клянусь! Дженсен, я... пожалуйста. Не оставляй меня, ты же обещал – и в горе, и в радости и до самой смерти. Я не хочу без тебя. Слышишь? Дженсен, пристально глядевший на него снизу, с колен, выпростал руку из-под пледа и вытер лицо. Посмотрел снова вверх, сказал: – Ты плачешь. Джаред вытер свое лицо, и правда, мокрое, и пусть, ну плакал он, и что. – Я не буду плакать на тебя, – пообещал он, – но поклянись, что не сделаешь так больше. Дженсен нахмурился, будто ему было неловко, стыдно. А может, и впрямь, стыдно? Это хорошо, это лучше, чем так бестолково подыхать. Дженсен поерзал, намереваясь подняться. Джаред помог ему сесть. Дженсен посмотрел на него сбоку и сказал, стараясь казаться спокойным: – Я не буду. Но ты должен знать. У меня не будет детей. Там, у Бири, всех пойманных омег вскрывали и резали, как попало. Рвали. Мясники... Некоторые умирали сразу. Но дети им были не нужны. Им нужны были шлюхи, Джаред. У меня внутри все покромсано. – Я понял, – Джаред взял Дженсена за руку и сжал ладонь, – не мучай себя. Если хочешь, конечно, выговорись, но если не хочешь говорить – не говори. Дженсен тяжелее привалился к Джареду, и тот посчитал это хорошим знаком. Джаред легонько обнял его за плечи, и ладонью наклонил голову Дженсена к своему плечу. Дженсен повторил глухо: – У меня не будет детей, Джаред. Что мы будем с этим делать? Джаред мысленно выдохнул – пффф. Говорит – мы. Это хорошо. Это очень, очень-очень хорошо. Значит, принял все, и говорит о них как о семье – как раньше. Внутренняя пустота, Джаред понял это внезапно – больше не разрывала его изнутри. Он снова был богат, на целого одного прекрасного, нужного – незаменимого омегу. Дженсена. – Ничего, – откликнулся Джаред, – есть много способов. Но сперва, Дженсен, ты все-таки оправишься в клинику. Дженсен дернулся всем телом, поднял голову, Джаред непреклонно встретил его взгляд: – Я поеду с тобой. Мы будем все время вместе. Никто не причинит тебе боль. Это будет закрытая клиника, самая лучшая. Ты обещал, помнишь? Только что. Что не будешь пытаться уйти. Ну вот, я должен быть уверен, что ты не умрешь внезапно от того, что какие-то мясники в прошлом порезали тебя внутри. Врачи сделают все, все. Может быть, они даже сделают чудо. Дженсен долго смотрел на него, хмурясь, но, кажется, надежда и с ним творила это самое чудо. Он ухватил зубами дрожащую губу, потом все-таки справился с волнением и спросил: – А если не будет чуда? Джаред пожал плечами: – Как хочешь. Как захочешь, Дженсен. Есть омеги, согласные выносить чужого ребенка. А можно усыновить. В конце концов, у меня четыре племянника. Я бы, конечно, хотел... похожего на тебя. Я бы любил его так... – Джаред задохнулся, и в глазах повлажнело, он устыдился, и пока успокаивал дыхание, услышал твердое дженсеново: – Ладно. Мы поедем в клинику. Но ты обещал, вместе! Джаред так и просидел весь вечер возле своего оживившегося омеги, впервые ему удалось свести домашнего доктора и Дженсена. Док охал и обрабатывал заново его запястья, Дженсен подозрительно следил за его манипуляциями, но, главное, не вспыхивал и не посылал, как раньше, далеко и надолго и, видно, сдерживался. Но Джареду так и не удалось обмануть Дженсена и ускользнуть в гостиницу ночью, хитрый омега не выпил сонной настойки дока, подкараулил его у двери, и устроил скандал, а снаружи уже нетерпеливо сигналил Чад. Но Дженсен твердо вознамерился не выпустить Джареда из дома. – Что ты собираешься делать?! – скрывая страх, настойчиво спрашивал Дженсен, а Джаред аккуратно отцеплял от себя омегу, и вел его назад, в гостиную, уговаривая: – Дженсен. Тебе лучше этого не видеть. Я ничего говорить не буду, но, поверь мне, он ответит за каждое слово. – Джаред, но ты не можешь, ты же, ты... Такой добропорядочный. Я не могу позволить, чтобы из-за меня ты... Джаред осторожно закрыл рот омеги поцелуем, потом даже увлекся. И еще поцеловал, и еще. Усадил Дженсена в кресло, встал перед ним на колени. Мягко позвал: – Дженсен. Джен. Ты не единственный, кто хранит свои секреты. Я не такой уж ангел, как ты думаешь. И у меня тоже есть прошлое. Я четыре года жил на улице. Якшался со всякой шпаной. Я и сам... шпана. Выживал, знаешь, по-всякому. И, Джен. Сейчас тебе лучше пойти наверх и заснуть. Выпей снотворное, как советовал док. А утром я приду, и расскажу тебе все. Хорошо? Снова раздался нетерпеливый гудок снаружи, и Дженсен посмотрел на дверь, потом снова на Джареда. – Хорошо, – сказал он, – я пойду. Но ты обещал. Расскажешь все. Да? – Да, – пообещал Джаред. Он не уверен был, что расскажет Дженсену все подробности расправы, ну так, в общих чертах... Никто не смеет отбирать его сокровище. Никто не смеет пытаться обидеть его омегу. Каждого ждет наказание, мерзавца Фредди ждет прекрасная ночь. Может быть, он успеет испытать на себе все, что проделывал с несчастными омегами там, у Бири, может быть, он даже доживет до кастрации. Как он там говорил, их будет пятеро? Вот остальные похотливые твари и будут делать всю грязную работу. – Спокойной ночи, дорогой, – Джаред ласково обнял Дженсена, поцеловал, и вышел прочь. Он отпускал пережитые страх, ярость, ненависть, боль. Шел к машине, откуда приветственно махал ему Чад, и улыбался. Он был богат, он был Крёз. И он сделает все, чтобы его сокровище, его самое главное богатство – всегда было с ним.